Кровь Ангела

      Хаотичные потоки первородного колдовства, искрясь чужеродной зеленью, кружились по главному залу лаборатории, сметая на своём пути всё, что не было надёжно прикреплено к своему месту. Колдовская сила стремилась растечься по всему комплексу, заполнить каждое его помещение, пролезть в самую мелкую трещину, но начертанные на стенах зала ведовские символы заперли её, и магия яростно завихрилась вокруг стоящей в центре помещения фигуры.       Викарий Захария, прищурившись от едкого света, склонился над лабораторным столом, содержимое которого было скрыто в ослепительной вспышке противоестественного колдовства, направляемого самим церковником.       Семь попыток и семь неудач. Захария находился на грани отчаяния — столько жертв и средств во имя великой цели, и ничего! Лишь провалы, с каждым из которых викарий был всё ближе к тому, чтобы окончательно пасть духом. Если и в этот раз ничего не получится…       Захария гневно отринул эту мысль. Теперь всё выйдет. Всё будет так, как он того хочет! Не иначе! Усилием его воли колдовские потоки сгустились вокруг цели, и священник, не обращая внимание на покалывающую боль в руках и глазах, сосредоточился лишь на одной задаче.       С каждым мигом потоки раздувались всё больше и больше, а разум викария наполнялся видениями потустороннего и неразборчивыми голосами, покуда само старческое тело, изъеденное проклятием, не начало постепенно подводить его, увлекая разум священника в темноту. Но когда силы и сознание почти покинули церковника, колдовская сила вспучилась и разверзлась ударной волной, отбросив всё вокруг и самого старика.       Захария не сразу смог подняться. Силы, потраченные на контроль ритуала, неохотно возвращались к нему. И когда усталость всё же расцепила свои кривые когти, викарий привстал на колено, тяжело дыша. Всё естество священника умоляло об отдыхе, отзываясь на попытки встать во весь рост глухой болью. Но стоило ему лишь бросить беглый взгляд на лабораторный стол, как усталость и боль от падения и напряжения всех сил отступили, и старик торопливо захромал обратно.       Викарий, приблизившись, с почти религиозным благоговением стал рассматривать итог всей его кропотливой работы, возлежавший на столе во всей красе. Хрупкое, белое тело пятнадцатилетней девочки и проросшие за её плечами большие белоснежные крылья, с крапинками алых как кровь перьев, всё ещё сводило судорогами и потряхивало от зелёных, похожих на маленькие молнии разрядов, и было сложно сказать, живо ли его Восьмое Дитя.       Подождав, пока разряды не исчезли окончательно, викарий стал нащупывать левой рукой пульс на запястье девочки, затаив дыхание, словно от этого зависел его успех.       Пульс был — нечастый и слабый, но ритмичный, и старик выдохнул, чувствуя, как старческое сердце от волнения забилось, словно в молодости. Но чтобы окончательно убедиться, что все труды не были зря, Захарии оставалось сделать одну важную вещь.       Он направился к грудам разбросанных в процессе ритуала и от взрыва вещей, разгребая их в поисках нужного саквояжа с медицинскими инструментами. Не без труда найдя его под завалами, Захария вынул оттуда стеклянный шприц с иглой. Восьмое Дитя всё ещё не очнулось, но этого сейчас и не требовалось. Старик ввёл иглу шприца в вену на руке и начал оттягивать поршень, забирая столь необходимую сейчас кровь.       Когда шприц почти полностью заполнился алой жидкостью, Захария убрал его от девочки и одновременно зубами снял с правой руки длинную перчатку, обнажая чудовищно изуродованную конечность, на которой с десяток ненастоящих, скрученных пальцев разной длины шевелились, словно дождевые черви. Викарий выдавил прямо в рот половину содержимого шприца, и, проглотив, стал смотреть на руку.       Несколько минут ничего не происходило, и Захария, вздохнув, собирался было вколоть остатки крови прямо в конечность, но ту резко свело от боли, и старик ухватился за неё, выронив шприц. Тот звонко разбился о каменный пол, разбрасывая содержимое и осколки стекла.       Лишние пальцы с шипением начали сами отрываться от руки, извиваясь на полу, а настоящие пальцы викария стали возвращаться к своей естественной длине, с хрустом вправляя сами себя. Следом за ними остальная часть руки, сморщенная и заросшая редкими тёмными волосами, стала возвращать себе свой первозданный вид, и кожа на ней даже показалась священнику моложе положенного возрастом.       Захария, шумно выдохнув в конце трансформации, с восторгом осмотрел выздоровевшую руку и, впервые за долгое время, позволил себе рассмеяться. Старческий каркающий смех разносился по залу, отражаясь от стен звонким эхом, знаменуя собой достижение столь желанной цели.       Наконец-то получилось.       Момент триумфа был прерван осторожным скрипом ведущей в коридоры лаборатории двери, из-за которой показался один из многочисленных ассистентов Захарии, с тревогой смотревший на священника.       — Ваше преосвященство? — обратился он к викарию. — Вы в порядке?       В иной бы раз этот невинный вопрос окончился полётом тяжёлого предмета прямиком в сторону юноши под грубую, недостойную служителя Церкви ругань, но сейчас Захария, даже будучи столь бесцеремонно прерванным от наслаждения своим безоговорочным успехом, всё ещё оставался в отличном расположении духа.       — Ты даже и представить себе не можешь, насколько я в порядке! — довольно произнёс старик, потирая исцелённую и действительно помолодевшую конечность. Удовлетворившись этим, он развернулся к юноше. — Собери всех! Я отправлю сообщение епископу, а вы должны подготовиться к его прибытию. Шевелись!       Ассистент, часто закивав головой в ответ, скрылся за дверью, оставляя викария наедине с его подопытной. Когда шаги смолкли далеко в коридоре, Захария обернулся обратно к столу, рассматривая Дитя.       Восьмое и, как он надеялся, не последнее.       Задумавшись и приняв решение, старик достал из выдвижной секции под столом широкое белое покрывало и накрыл им Дитя, оставив непокрытой лишь голову. Потрепав короткие, побелевшие от колдовства волосы девочки, словно прощаясь, священник отправился к выходу.       Но стоило ему только потянуться к дверной ручке, как дверь оказалась распахнута всё тем же юношей, тяжело дышавшим. Викарию сразу стало ясно, что случилась очередная досадная неприятность, и весь хороший настрой вмиг улетучился. Прожигая взглядом запыхавшегося лаборанта, Захария не по-старчески громко рыкнул:       — Ну и что теперь? Клянусь Богом и Сыном Его Игалем, если вы опять набедокурили с оборудованием…       — Н-нет, нет! Главному анестезиологу стало плохо! И мы не знаем, что с ним такое происходит, его лихорадит и трясёт! Что делать?!       Захария натужно выдохнул сквозь ноздри в ответ. В эти дни так трудно найти столь нужных для его проектов специалистов, родом из образованной городской среды, и которые не страдали бы при этом от городских же болезней. Но разумеется, ему постоянно именно таких присылало начальство. Дарёному коню, конечно, в зубы не смотрят, но как же иногда хотелось викарию выть от такого состояния вещей, ибо текучка кадров порой становилась безудержной.       — Ну и что тогда стоишь, как столб? Веди к нему, посмотрим. А там уже и решу, что делать. — махнул рукой викарий, желая поскорее закончить с этим безобразием.       Уже вскоре священник и лаборант оказались в комнате отдыха для персонала, где происходило необычное даже для такого места оживление. Часть работников лаборатории крутилась рядом с тем самым анестезиологом, дрожащим от озноба в углу. Раздражение Захарии стало ещё сильнее — ему только больных каким-нибудь недугом заразным не хватало для полного счастья! Набирают кого попало, а потом расхлёбывай последствия чужой безалаберности…       Не успел старик додумать эту мысль, как лаборант харкнул тёмной, почти чёрной кровью, и викарий напрягся, ощутив пробежавший по спине холодок. Опыт подсказывал ему — что-то было не так. Очень не так.       Словно в подтверждение этих подозрений, мужчина свалился на пол, корчась от диких судорог. А когда вслед за этим послышался хруст, как от ломающихся костей, Захария понял, чем на деле страдал анестезиолог. Жестами приказав юному лаборанту тихо следовать за ним, он осторожно попятился к выходу, стараясь остаться незамеченным пытающимися помочь своему соратнику работниками.       На последних метрах викарий ухватил юношу за шиворот и рывком вернулся обратно в коридор, не обращая внимания на испуганный вскрик.       — Держи дверь! Не дай никому выйти! — прикрикнул священник, ища ключи, пока лаборант, дрожа всем телом, прислонился к двери.       Найдя связку ключей, викарий отогнал юношу и поспешно запер дверь. Не обращая внимания на возникшие вскоре крики и стук, Захария поспешил к стоявшим неподалёку шкафам и, ухватившись за один из них, с неожиданной для своих лет лёгкостью подтащил его.       — Ваше преосвященство, что вы делаете?! — воскликнул лаборант, видя, как викарий забаррикадировал дверь огромным шкафом. — Зачем?! Что происходит?!       — Заткнись и немедленно сообщи остальным, чтобы они покинули это место! Немедленно! — с особым нажимом произнёс последнее слово Захария, чуть ли не рыча. — А я пошлю радиосообщение епископу. Всё очень плохо, уж поверь мне!       Юноша, поняв, насколько сам викарий был взволнован происходящим, не стал больше задавать вопросов и кинулся исполнять возложенное поручение. Сам же Захария направился в комнату, где располагалась столь нужная радиостанция, надеясь, что епископ успеет собрать все силы, что у него есть. Новорождённый Зверь — беда настолько серьёзная, что её необходимо решать всеми средствами, любой ценой и как можно скорее! Пока не стало слишком поздно… ***       Первым чувством, что ощутило просыпающееся с трудом сознание, был холод.       Пронизывающий всё естество беспощадный холод, от которого юное девичье тельце бросало в крупную, безудержную дрожь.       Девочка с трудом разлепила веки, смаргивая налипшую за время сна грязь. Раскрыв наконец глаза, она увидела перед собой серый каменный потолок с яркими, режущими глаз светильниками. Тут же эти светильники стали кружиться перед ней в кривом хороводе, а к горлу подступила горькая тошнота.       С трудом сглотнув, девочка проморгалась и попыталась встать. Но что-то удержало её под покрывалом, и попытка окончилась неудачей. Пошевелившись, она почувствовала на своих руках и ногах жёсткие ремни, которые и не давали ей подняться, впиваясь в кожу. А за спиной ещё и что-то давило на неё, хоть и не так же сильно. Девочка заелозила, снова стараясь выбраться, но тщетно. И стоило лишь ей приложить все свои силы в очередной рывок, как под лязг и скрежет металла ей удалось встать. Оглядев свои руки, она увидела на них свисающие с ремнями куски металла.       Надеясь, что никто не будет её сильно ругать за это, она сняла их и затем стянула покрывало с ног, намереваясь и с них снять ремни — чтобы обнаружить, что кроме этих самых ремней и покрывала на ней ничего больше и не было.       Девочка пыталась было возмутиться этим, но вместо слов прозвучал лишь перестук зубов. Порвав оба оставшихся ремня один за другим, она наконец обратила внимание на тяжесть за плечами, что не давала ей покоя.       Потянувшись туда, она поочерёдно нащупала два длинных тонких отростка, покрытых чем-то мягким. Стоило ей удивиться этому, как отростки зашевелились, и девочка ощутила их целиком, от начала и до конца. Осторожно притянув один из отростков, она смогла разглядеть его получше — и каково же было её изумление, когда это оказалось большое, белоснежное с редкими вкраплениями тёмно-красных перьев и парой когтистых пальцев на месте второго изгиба птичье крыло. Её крыло, вне сомнений.       Долго осознавать появление у неё ранее не имевшихся крыльев, впрочем, не дал вновь вернувшийся холод, от которого снова застучали зубы и бросило в дрожь. Девочка решила сначала найти что-то потеплее тонкой простыни, и уже потом только разобраться с тем, что с ней случилось.       Левая нога, первой опустившаяся на пол, попала во что-то липкое и холодное. Преодолев чувство омерзения, девочка опустила взгляд вниз, и увидела алое подсыхавшее пятно. Отряхнув ногу, она отодвинулась подальше от пятна и наконец слезла, кутаясь в свои крылья ради малых крох тепла, что они давали. Её взгляду предстал абсолютный хаос разбросанных по помещению самых разнообразных и немыслимых вещей, назначение части которых она даже представить не смогла. Были тут и разбитые непонятные склянки, и жуткого вида инструменты, и старые книги с вырванными неведомой силой страницами, и исписанные странными символами и рисунками листы пожелтевшей бумаги.       Чуть ли не чудом найдя среди этих вещей поношенный халат, который был заметно велик ей, девочка поспешно попыталась надеть его на себя, но крылья очень сильно тому помешали. Попробовав несколько раз разобраться с ними, она сдалась и стала искать что-нибудь небольшое и острое. На глаза ей попался раскрытый саквояж, откуда она достала скальпель, которым же и прорезала пару неаккуратных дыр там, где мешали крылья.       Наконец-то сумев надеть халат, девочка попыталась отыскать заодно и хоть какую-то обувь, но поиски ничего не дали, и она, вздохнув, направилась в сторону ранее замеченного выхода. Открыв дверь, она оказалась в широком коридоре, где было гораздо теплее, чем в зале. Выбрав по пришедшей к ней на ум детской считалочке направление, девочка отправилась исследовать его.       Стены, ровно как пол и потолок, были из гладкого полированного камня и на них изредка попадались непонятные схемы и чертежи, одни страннее других. Но особенно выделялась среди этого неприветливого разнообразия одна огромная, пожелтевшая от времени бумажная карта, изображавшая кусок суши и гораздо подробнее — остров, вытянутой формой и «отростками» в нижней своей части напоминавший ногу неведомого исполина. На этом же острове были разбросаны маленькие точки с названиями, и среди них было восемь обведённых красными кружками. К сожалению для себя, понять значение этих кружков девочка не смогла, но зато узнала среди некоторых точек города, и часть из них была, по крайней мере, на слуху. Закончив рассматривать карту, она направилась дальше, уже порядком согревшись, хотя пол и холодил ей неприкрытые ступни.       Следующей необычной вещью на её пути стала самая обычная дверь, прикрытая огромным и явно тяжёлым шкафом. Рассмотрев со всех сторон эту картину, девочка не нашла ничего странного — самые обычные деревянная дверь и такой же шкаф. Но стоило ей принюхаться, и она учуяла за дверью едва заметный металлический аромат, от которого внутри всё сжалось, рот наполнился слюной и девочка невольно прикусила губу, чувствуя, как впились в плоть клыки, которых было до странности много. Встряхнув головой, прогоняя странное наваждение, она поспешно направилась прочь.       Но не успела девочка далеко отойти, как её привлёк еле слышный звук из закрытой комнаты. Прислушавшись, она поняла, что это было странное шелестение… сменившееся глухим, утробным рычанием. А затем что-то ударило по дверям, заставив даже шкаф вздрогнуть. Девочка застыла на месте, невольно раскрыв крылья и чувствуя, как по телу пробежали тысячи мурашек. Удар повторился вновь, но уже сильнее. А затем снова и снова, и удушливый смрад заполнил коридор.       Что-то пыталось выбраться наружу — и девочка совсем не хотела встречаться с тем, что было внутри. Торопливо забежав за угол, она остановилась, пытаясь придумать — куда ей бежать? Она не знала это место от слова совсем, и как покинуть его, не встретившись с «нечто» из комнаты — тоже. В приступе нарастающей паники девочка заозиралась по сторонам, и тут ей попался на глаза большой, старый холст бумаги. Пристальный взгляд обнаружил схему помещений и коридоров, подобно рваной паутине протянувшейся во все стороны, и едва заметную зелёную точку.       Подбежав поближе, девочка поняла, что это было обозначение места нахождения данной, конкретной схемы. Пробежавшись взглядом по ней и найдя путь к выходу, она не смогла сдержать разочарованного стона — дорога к спасению была далеко, и пролегала через несколько длинных, прямых коридоров, где поймать её было проще простого.       Послышался громкий удар и треск дерева, вслед которым последовал вой, напомнивший девочке скрежет камня о стекло. Было ясно, что импровизированная преграда не сдержит своего узника надолго. Оставалось сделать выбор здесь и сейчас — смириться и дождаться, когда нечто выломает дверь, добравшись до девочки, или же попытаться добежать до выхода, даже если это окажется бессмысленно.       Разумеется, девочка избрала второй путь, обещавший хоть какие-то шансы на спасение. И она побежала так быстро, как могли позволить ей собственные ноги — даже быстрее, чем она могла себе представить. А следом, стоило только пробежать пару коридоров, донёсся громкий треск разбитой в хлам древесины и всё тот же нечеловеческий, въедавшийся в уши вой, от звуков которого девочка стала бежать ещё быстрее, наперекор собственным ногам.       Уже ближе к выходу, ей послышалось громкое, хрипяще-стонущее дыхание и тяжёлый топот кого-то большого. Запыхаясь от безостановочного бега, девочка вбежала в узкий, но ещё достаточно широкий для человека коридор, который должен был вести к выходу.       Но вместо него её встретила абсолютно гладкая, как зеркало, каменная стена. Ни двери, ни лестницы. Ничего. В ужасе девочка стала беспорядочно водить руками по стене, стараясь нащупать какую-нибудь тайную кнопку или иной скрытый механизм, который открыл бы выход отсюда. Снова ничего.       Вновь послышался скрежещущий вой. И близко. Уставшая, напуганная и абсолютно отчаявшаяся девочка прислонилась к холодной стене, чувствуя, как в закрытых глазах стали собираться слёзы. Всё было зря. Всё, что теперь её ждёт, и в чём она не сомневалась — смерть в когтях чудовища. И с этой мыслью пришла бессильная злость.       Она стала бить по стене кулаком, не обращая внимания на боль от ударов. Почему это с ней происходит? За что это всё? Что она сделала, чтобы заслужить такую участь?! Всё чего она хотела — это выбраться отсюда! И стоило только этой мысли промелькнуть в её голове, как кулаки увязли в чём-то слизистом.       Раскрыв глаза, она увидела, как серый камень обратился в омут совершенно диких оттенков зелёного. И этот омут постепенно засасывал её. Испустив вопль, девочка попыталась вытащить руку из омута, но её лишь сильнее затягивало внутрь. Сначала скрылась вся рука, затем в омут утянуло голову девочки, не успевшей даже вскрикнуть снова, а затем и остальное тело, и стена подёрнулась рябью после того, как в ней исчезли и дёргавшиеся до последнего крылья. После чего стена вновь стала гладкой, но не перестав переливаться зелёным.