Спасательный круг

Яна выглядывает из палатки, и Аня нетерпеливо дергаёт её за плечо: — Ну что? — шёпотом спрашивает Аня. — Да ничё, сидит ещё, — рыжая оборачивается, когда Аня шикает на неё и указывает на спящую рядом Женю, тогда Яна уже тише добавляет: — Хочешь извиниться, то иди и извинись, а не дёргай меня каждые десять минут. Да и ничё ваще такое серьёзное не случилось, чтобы так париться. На улице уже далеко за полночь, совсем немного света даёт растущая луна-полумесяц и всё ещё горящий костёр, в который Никита то и дело подкидывает ветки. Аня сидит на коленках, упирает руки в ноги и неуверенно закусывает губу, она чувствует себя очень виноватой перед Никитой, но за что именно, даже не может понять. Ей не хватает смелости и уверенности, чтобы пойти и поговорить с парнем, единственным, кто так и остался сидеть на улице у огня. Успев прореветься и рассказать Яне о том, что случилось, Аня без конца думает, как правильно начать разговор и стоит ли вообще это делать. А когда она в очередной раз просит подругу посмотреть сидит ли Никита на улице, не давая тем самым той нормально поспать, то уже почти решается выйти к нему, но вся решительность очень быстро рассеивается. И почему она такая трусиха? Ещё несколько часов назад она выслушивала признание в любви без лишнего страха, а сейчас… А сейчас боится даже высунуть нос из палатки. — Короче, всё, я спать, а ты либо иди уже, либо тоже ложись, — гуськом Яна протискивается между Аней и Женей и, свернув под голову ветровку на манер подушки, укладывается на неё головой и закрывает глаза. — Давай, Аня, иди, не ссы. Когда не остаётся больше возможности просить о помощи Яну, Аня сама выглядывает из палатки, и ей снова кажется, что сейчас она залезет обратно, потянет за бегунок на молнии, чтобы закрыть вход и проведёт всё оставшееся время до подъёма без сна. Но тело будто не слушается, какая-то неведомая сила заставляет её выйти на улицу и обхватить себя руками, поёжившись от холода. Она стоит буквально в пяти-семи метрах от Никиты и переминается с ноги на ногу, оглядываясь на спящих девчонок в палатке, думает, не зайти ли ей всё-таки обратно. В голове начинают путаться мысли: с одной стороны ей хочется сделать наконец этот чёртов первый шаг вперёд, а с другой появляется непреодолимое желание спрятаться, пока он её не заметил. Аня рвано выдыхает и медленно подходит ближе к Никите. Трава приятно щекочет открытый участок ног между укороченными джинсами и носками, а каждый её шаг отдаётся лёгким шелестом травинок. И Никита обязательно бы услышал, что Аня к нему подходит, если бы в один момент она не остановилась. Она стоит и почти не дышит, наблюдает, как он пьёт что-то из одноразового стаканчика и неотрывно смотрит на пылающий костёр. — Никита, — негромко зовёт Аня, но у парня всё равно получается её услышать. Он оборачивается и смотрит, в глазах у него читается дикая усталость, а на лице ярко выражены тоска и разочарование. Ане тут же кажется, что он разочарован именно в ней, и тогда на глаза почему-то наворачиваются слёзы. Она ненавидит это чувство — осознание того, что ты не оправдал чьих-то мечт, ожиданий и надежд, и за это с большей силой начинает захлёстывать вина за себя. Подводить других, тем более, когда ты уже давным давно подвёл сам себя, — это тяжело. Аня привычно, на что она уже даже не обращает внимание, впивается ногтями левой руки в тыльную сторону ладони правой. Ногти короткие, вот-вот подстриженные, почти не наносят каких-либо серьёзных царапин, и Аня только слегка сдирает верхний слой кожи, оставив красные следы на ладони. Никита это видит и поднимается на ноги, он прислоняет стаканчик со своим напитком к бревну, выпрямляется и походит ближе, останавливаясь напротив Ани на расстоянии вытянутой руки. — Извини, — начинает Никита, он засовывает руки в карманы спортивных трико. — Я не должен был… ну, я думал, что ты испугалась из-за того, что с тобой случилось, — он пытается подобрать слова, что выходит у него не очень хорошо. — Этот урод тебя изнасиловал, и ты… типа, я понимаю, почему ты так отреагировала. Но я не хотел тебя напугать, и ещё я не хотел показаться каким-то грубым и слишком настойчивым. Я не подумал об этом всём сразу, поэтому извини меня. Аня удивлённо слушает его короткий монолог, не перебивает его, и, когда Никита заканчивает, теряется в словах, поэтому мотает головой: — Нет, подожди… Я не обижаюсь, это ты… В общем, это я хотела извиниться, — она замолкает, пытаясь взять себя в руки и всё нормально объяснить, несколько раз глубоко вздыхает. — Я хотела извиниться, за то, что так некрасиво себя повела, и вообще… — Аня говорит это уже тише, опуская взгляд в землю. — Я правда испугалась, и чувствую себя ужасно виноватой в этой ситуации. Это было неправильно и глупо с моей стороны. — Так ты не обижаешься? — Аня снова мотает головой. — Ну, я тоже на тебя не в обиде. Аня расплывается в улыбке, с плеч словно свалился тяжелый груз. Она даже не подозревала, что всё будет так быстро и просто, и если бы знала заранее, то не стала бы так долго думать. Никита на это всё только усмехается, а затем его лицо тоже озаряет широкая улыбка, он шутливо протягивает ей мизинец, тем самым предлагая помириться, и Аня поддерживает эту детскую идею. Когда они скрещивают пальцы, он тянет её на себя и, заметив, что Аня не сопротивляется, подводит её ближе к костру, наконец расцепив руки. От Никиты всё ещё немного пахнет алкоголем, причём сильнее, чем от Яны, а его взгляд будто бы поблёскивает. Он немного щурит глаза, отчего Аня почему-то вспоминает Пашу, который будучи по какой-то дрянью делает также, но их отличие в том, что Никиту Аня не боится. Ей сейчас совсем не тревожно, поэтому она позволяет себе сесть рядом с ним напротив костра, и они вместе они просто молчат. Аня совсем не чувствует никаких бабочек в животе, не млеет от взгляда голубых глаз и даже не думает о том, что даже молчать в обществе Никиты безумно приятно. Она совсем не чувствует ничего из того, о чём пишут в книгах и снимают фильмы, у неё не вырастают крылья, и это значит только одно — Никита ей совсем не нравится. Совсем. Она чувствует только неловкость за то, что не может ответить взаимностью на чужую влюблённость. Где-то внутри, что Аня пока не замечает, ещё появляются уверенность и безопасность, которые почему-то возникают рядом с рыжим, она совсем не обращает на это своего внимания, просто знает, что это так. С ним сейчас спокойно. Аня поворачивает голову — у Никиты очень красивый профиль, он, чуть сгорбившись, смотрит на горящий костёр, и Аня прослеживает за его взглядом. На огонь можно, так говорят, смотреть бесконечно, и Аня смотрит, как танцуют жёлто-оранжевые языки пламени, как тянется к небу белый, немного сероватый, дым, и как Никита вытягивает ноги ближе к огню, чтобы согреть их. От костра идёт приятный жар, греющий замёрзшие руки, и тепло разливается по всему телу, приятно обволакивает, что даже возникает желание дотронуться до пламени рукой. Но вместо этого Аня спешит объясниться, пока чувство вины до конца не сожрало её изнутри также, как огонь в костре сжирает тонкие ветки, превращая их в маленькие обугленные куски. — Никита, — он оборачивается. — Извини. — Я же говорю, что… — Ты мне не нравишься, — Аня не даёт ему договорить и не находит в себе сил сказать это, смотря Никите в глаза. — Извини, что я не могу ответить тебе тем же. — Заканчивай с этим, — Никита морщится, и Аня вскидывает брови. — Прекращай винить себя за всякую фигню, в которой ты не виновата, — она хочет возразить, но он не даёт ей этого сделать. — Ты всегда так делаешь. Я не знаю, кто вдолбил тебе в голову то, что надо гнобить себя за любой косяк, а не всё, что ты делаешь, кстати, является косяком, но этот человек явно конченный дебил. — Я так не делаю. — Делаешь. — Нет. Короткий спор заканчивается шумным выдохом Никиты, он берёт Аню за руку, из-за чего она всё-таки поднимает на него глаза. Он задирает рукав её толстовки, обнажая девичью руку с тонким запястьем и кучей шрамов разной длины и формы: от лезвия, ножниц и ногтей. Это всё — последствие обвинений, которыми Аня наполнена до краёв. Она винит себя буквально за всё на свете: не учится на одни пятёрки, не может найти общий язык с одноклассниками, да даже за то, что своим появлением на свет Аня испортила жизнь своей матери, она чувствует себя безумно виноватой, хотя не выбирала, рождаться ей или нет. Она понимает, что так нельзя с собой обращаться, но по-другому уже не может, слишком сильно привыкла к такой жизни. Под пристальным взглядом Никиты становится жутко неудобно, и Аня стыдливо выдёргивает руку, опуская рукав. Да, ей за это стыдно, потому что резать себя, как говорила школьный психолог, удел безвольных слабохарактерных людей, которые неспособны смело взглянуть в лицо своим проблемам и заняться их решением, и которые находят утешение в глупых попытках привлечь к себе внимание таким образом. Аня старалась не трогать руки, которые почти всегда были на виду, и быстро смекнула, что для того, чтобы выглядеть в глазах общества «нормальной», ей надо делать всё незаметно. Её хвалил Эдуард Валентинович за проявление силы духа, а Герман Алексеевич обещал, что, если всё дальше будет идти так хорошо, то уже летом она сможет покинуть их центр. И Аня регулярно сталкивается с вопросом, который задаёт сама себе — чего она всё-таки хочет: остаться в центре, чтобы меньше бывать дома или покинуть центр, чтобы быть для других абсолютно обычным подростком, а не трудной суицидницей? Аня очень хочет быть нормальной хотя бы для других, потому что не может быть такой для себя, ведь даже лучшая подруга считает такое отношение к себе неправильным и часто ругает Аню, если видит на её бёдрах новые порезы. — Ты хотя бы себя-то любишь? — Никита, судя по всему, выбирает себе цель добить Аню своими вопросами. Её это выбивает из колеи, она начинает судорожно пытаться не заплакать, чтобы не выглядеть жалкой перед Никитой. Аня даже не задумывается над ответом, но не отвечает, потому что ей это всё не нравится. Не любит. Она себя ненавидит. Аня даже не помнит, в какой момент поняла это, и что стало причиной ненависти и неприязни к себе. Этот вопрос режет глубже, чем лезвие, спрятанное в ящике с носками. Отвернувшись в сторону, Аня часто моргает в попытке прогнать выступившие слёзы и еле слышно всхлипывает. А Никита не обнимает, не гладит по плечу и даже не говорит что-то подбадривающие, за что Аня ему невероятно благодарна, ведь в таком случае её бы обязательно развезло ещё сильнее. — Можешь не отвечать, — Никита понимающе кивает головой и опускает взгляд себе под ноги. — Ты начни себя любить, уважать, и тогда сама не заметишь, как тебе станет нахрен неинтересно чужое мнение. А маме своей ты просто позволяешь так с собой обращаться, ты ей отпор дай, чтоб она поняла, что об тебя нельзя ноги вытирать. — Каким образом? — Ну, наори там на неё разок, — предлагает он. — Короче, перестань терпеть хуёвое отношение к себе, и сама не заметишь, как дома на тебя гнать перестанут. Аня усмехается. Никита — понимающий, он не лезет под кожу, но при этом с лёгкостью умудряется заглянуть куда-то глубоко внутрь. Они не были близкими друзьями и раньше никогда не разговаривали по душам, более того их разговоры обычно не длились более пары минут, и Аня искренне удивляется, как ему так просто удаётся её понимать. Никита словно знает о ней абсолютно всё, а она, в свою очередь, почти ничего, поэтому ей хочется скорее это исправить, пока он не завалил её очередными вопросами, которые бы точно её сегодня довели. — Почему ты в центре? — Да так, хулиганил немного, — Никита тяжело вздыхает. — Дома тоже пиздец творился — батя с самого моего детства бухал и бил меня, и я старался дома не появляться, можно сказать, на улице вырос. Ну, а чему на улице научиться можно? Возникает тишина, Аня обращает внимание на то, как у парня опустились плечи, и как мгновенно потускнел его взгляд. Никита выглядит по-взрослому серьёзным со сведёнными к носу рыжими бровями и поджатыми губами, и Аня невольно засматривается на него. Ей совсем не хотелось его жалеть, потому что жалость по отношению к другим — это такое себе чувство, нравится оно не многим, и Никите, Аня была уверена, вряд ли это понравится. Но он столько раз помогал ей советом, а сейчас и вовсе выступил в роли личного психолога, что Ане хочется его как-то поддержать, но никакие слова не приходят ей на ум, поэтому она осторожно берёт его за руку и опускает голову ему на плечо. Возможно, Аня бы хотела его обнять, но боялась, что Никита воспримет это не совсем правильно, не как простой дружеский жест. Никита сжимает её руку и почти шёпотом говорит: — Надежда умирает последней. — Надеяться тебе никто не запрещает. Она правда не может запретить Никите надеяться, что у них что-то получиться, но заклинает себя лишний раз не давать ему повода, как сейчас. Аня не убирает руку и не поднимает с чужого плеча голову, и они просто сидят молча рядом друг с другом, смотрят, как постепенно затухает костёр. Никита вызывает доверие, он кажется надёжным и отзывчивым, ему можно было рассказать любую тайну и поведать о любой своей проблеме, и он точно-точно сохранит всё в секрете и не будет задавать лишних вопросов, но безучастным не останется — выслушает, обязательно поддержит. Поблизости появился ещё один человек, с которым Ане спокойно и уютно, и это не может не радовать, но чувство вины всё никак не отпускает, поэтому вряд ли Аня сможет позволить себе дружить с Никитой. Это слишком сложно, осознавать, что человек в тебя безответно влюблен и от этого сильно страдает, а ты, будто бы бесчувственный эгоист, который совсем не думает о других. Аня думает, просто они с Никитой думают друг о друге в разных направлениях. Когда огонь в костре полностью гаснет, довольно быстро становится холодно, плюс ко всему постепенно всё больше и больше начинает клонить в сон, поэтому Аня поднимается на ноги. Никита встаёт следом за ней и выпускает её руку, в его не совсем трезвую голову проникает мысль, что если бы Аня не была такой категоричной, то он бы её сейчас поцеловал. Но он переживает, что она снова испугается и оттолкнёт от себя совсем, не захочет даже разговаривать после этого, не то что дружить или встречаться. А потому Никита только улыбается и довольно наблюдает за тем, как Аня улыбается ему в ответ. — Я пойду спать, — говорит Аня. — Спокойной ночи. — Спокойной. Она идёт обратно к палатке, а Никита, не смотря на то, что он уже тоже хочет лечь спать, стоит на месте. Аня не может себя удержать от того, чтобы сказать ему что-то напоследок, поэтому оборачивается: — Кстати, ты круче, чем Эдик. — Обращайся, — он усмехается, а затем на его лице появляется довольная улыбка. Аня лежит на спине — сон совсемне идёт, и она просто закрывает глаза в надежде уснуть. Эти двадцать минут рядом с Никитой были как несколько часов, они снова почти не разговаривали, по большей части просто сидели молча, но Ане всё равно понравилось. Она думает, что была бы не против повторить это снова, и тогда она с удовольствием послушает, что ей расскажет Никита. И почему только она раньше не замечала, какой он прекрасный человек? Не просто хороший, а действительно прекрасный, каких вокруг неё очень мало. Внутри будто загорается маленький огонёк от подожжённой спички, обещающий разгореться и устроить настоящий пожар, но Аня думает, что это — всего навсего результат приятного общения. Она словно нарочно игнорирует собственное хорошее настроение и всерьёз не понимает, что сейчас чувствует. Может, лёгкость, воздушность и ту самую окрылённость, о которой думала ранее? Щёки от таких мыслей покрываются румянцем, а сердце начинает биться быстрее, и Аня откидывает в сторону глупые придуманные мысли, не соответствующие действительности. Никита ей совсем не нравится, просто она не привыкла к подобному отношению к себе со стороны парней, и это и сбивает её с толку. А Никита ей не нравится. Совсем-совсем не нравится.