майко, гейша, кицунэ

— Госпожа, мне позвать одевальщика? — хитрый голос Сино-Одори, Нанами. У дверей женской комнаты обращается к Мэй, но глядит на Кадзу — темными, точно омут, глазами. Плетет свою паутину. — Спасибо, Нанами, управлюсь сама, — откликается Мэй. Ноги Кадзу делают шаг, руки тянут в сторону седзи. Голос его говорит, поднимаясь из глубины: — Позвольте мне, госпожа. Я умею. Мэй — в нагадзюбане у низкого столика. Замирает с кистью в руке. Смотрит из зеркала: строгая, снежная. — Хорошо. Кладет на лицо макияж. Последними штрихами проходится, убирает кисти и краски. Кадзу закрывает седзи. Проходит в покои под взглядом ее. Легко кланяется. Сложное кимоно для танца — по постели раскинулось, синим и голубым. Мэй с колен поднимается, обувает окобо, встает напротив него: приступай, раз сам вызвался. Кадзу поднимает с футона нижний слой, легкий и белый, точно перо, с новым поклоном подходит. Помогает попасть в узкие рукава, на плечи укладывает. Мэй не смотрит в его лицо: ей так легче, он знает. Только на руки: как пальцы его умело складки разглаживают, как не касаются кожи открытой, здесь, в столице, запретной. Следом — среднее кимоно, темно-синий мерцающий шелк на груди, по низу — дымчатый, голубой. Широкий двойной рукав: Мэй ладонь ему подает сквозь проем рукава, встречаются пальцами. На мгновенье сплетаются, на биение сердца сходятся. — Где ты этому научился?.. Спокойно ее лицо. Праздное любопытство. Готов утолить — играет слугу. Может позволить себе откровенность. — Была одна гейша, — роняет, вкруг нее обходя. — В сопровождении моего господина, благородного Масамунэ Араи. — Вот как, — склоняет голову набок. — Видел, как одевается, — продолжает Кадзу у нее за спиной. Подается чуть ближе, выдыхает чуть тише: — И обратное — тоже видел. Кожа ее румянцем цветет, мгновенным и острым. Он оправляет богато вышитый воротник, скользит невесомо по волнам морским с белой пеной. Шагает к постели. — Красива была?.. Та гейша? Догадливая, о себе спрашивает. Он отвечает просто и страшно: — Выше любой красоты. Чувствует: на него смотрит. Притихла. — Вы, госпожа — еще краше. Пальцы ее тонкий рукав терзают. Распускаются. На губах — тень улыбки, в глазах — шторм поднимается. — Какая грубая лесть, — смеется. — Отчего же, — возражает Кадзу, облачая ее в последнее кимоно. Матовый сизый шелк, кораллы и раковины. Видела она море? Смотрела ли за горизонт, туда, где небо целует соленые воды?.. Если выживем, обещает себе, увидим. Берегом будем ходить, рука об руку. Любоваться волнами и друг другом. Нескромная радость — иметь мечты. — Вы, госпожа, той гейши изящней, — признает, обжигая взглядом ее лицо. — Сильнее. Смелее. — Смелее?.. — горечью. — Будь я смелее, тогда… — Тогда? — Тогда бы в последнюю ночь перед праздником назначила встречу. Одному человеку. Свидание, — признается, прикрыв глаза. Голос то поднимается, то опадает. Он чувствует, будто идет ко дну. — Чтобы быть с ним… Дрогнувшим голосом — последний удар: — ...наедине. Он стоит, не дыша. Всю тоску принимает, все печали ее — как нам после найти друг друга? Сегуна — охраняют. Там и у стен есть глаза. Собирает длинный хвостатый пояс: он тяжелый, точно разлука. Вспоминает: есть еще день. Один день — чтобы друг другом напиться вдоволь. Перед пустыней дворцовой. — Подай мне пояс, Кадзу, — обрывает она себя. Сердится на свою откровенность?.. Нет, лишь не хочет сожалений держать у сердца. — Да, госпожа. Он обходит ее кругами, точно исполняет сложный обряд. Точно в храме. Кутает узкую талию, заступает напротив: глаза в глаза. Их разделяет не шаг, даже не половина шага. Только три слоя ткани, пустые преграды. Он тянет за шелковые концы, сначала легко, затем — с возрастающей силой. Туго затягивает. Мэй опускает глаза. Выдыхает сбито и глубоко, и прохлада ее дыхания ложится на губы и подбородок, по шее его струится, за ворот скользит. Он прикрывает глаза на один долгий миг. Находит ее глаза, смотрится в них, точно в темное зеркало. Обводит пояса кромку, спотыкаясь о жемчуга пальцами. Проверяет, тесен ли пояс. Тесен: и ладони под ткань не втиснуть. Тонкий макияж. Сложная прическа. Шелковая броня. Так воин на бой собирается, так гейша правит своей судьбой. Он улыбается ей: скупой улыбкой, быстрой, как молния, как острый нож. Глаза ее опаляют ответным влажным огнем. — Что сталось с той гейшей? — тихий нежданный вопрос. — То же, что и со всеми, — отвечает Кадзу, делая шаг назад. Отступает своего чувства, строгой легенде следует. И так любовался ею дольше положенного. — Она умерла? — к зеркалу обернувшись, задумчиво вопрошает Мэй свое отражение. Помедлив, оправляет прическу отточенным жестом. Высокая госпожа — украсить бы эти пальцы. Убрать серебром и камнями. Поищет. Найдет, что достойно будет прохлады ее белых рук. На него сквозь зеркало смотрит. Снова, точно ступил в покои ее мгновенье назад. Нет, иначе, иначе, точно меж ними — вечность прошла. — Не умерла, — отвечает Кадзу в отражении, тенью — всегда за плечом ее. — Она полюбила.