майко, гейша, кицунэ

положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь

В жизни черное с белым идут рука об руку. Где печаль, там и радость. Где потеря, прежде был дар. Он объяснить не умеет, лишь просит — милая, не терзайся. Что сделано, то сделано. Были бы они счастливы, выбери Мэй иначе?.. Неведом путь. Готов был отринуть прежнюю жизнь — дворцовая клетка, пространные комнаты о четыре стены, несвобода да служба. Но — прохлада ее руки, но — власть, что ей так к лицу, но — кто знает? — одни покои. Покои, где нет покоя. Долг и приказы, приемы и пересуды, и снова долг. Долг как путь, долг как путы. Он мог бы, он был готов. Он сказал свое слово, принес свои клятвы, но Мэй решила другое. Отринула титул — терзаясь и мучаясь. Может, оно и верно. И у свободы есть плата. Особенно у свободы. Он доказывал, он показывал — что бы ни выбрала, не отступай. Иди без оглядки. Я буду рядом. Изнанкой — неизбежность всякой разлуки. Но и она не вечна — я буду ждать. Сколько придется. Если — когда — разойдутся наши пути, свившиеся, точно змеи. Осенью — свадьба. Скромное празднество: ржавая мягкая хвоя у ног, горная пропасть за правым плечом, над головами — высь. Страшная, беспредельная. И любовь. В улыбке ее цветет, плывет в чайном взгляде. По подолу кимоно огненная лиса бежит, изгибается — два хвоста вышитых трепещут шелковым ветром. Руку ей подает, ладонь раскрытую, безоружную. Нет железа при нем — ни игл разящих, ни сюрикенов звездных, ни клинка верного. Лишь два кольца — простое, железное, дар Ичиро, второго ее отца, да перстень с камнем цвета глициний — ее пожелание, его обещание. Дрожит белизна ее пальцев, трепещет морок ресниц. Посох — в правую руку, левую — на грудь его уронила, против сердца. Кадзу тонкую кисть, где прежде печать пылала, в руки свои забирает, в сердцевину ладони сухим поцелуем скользит. Пытается выразить — и не может. Немеют губы, лишь сердце заходится, гонит по жилам искры. Глядит — наглядеться не может. Свободу ему подарила — снова и заново. А теперь и сердце вручает. Чем он заслужил?.. Ведет ее вкруг огня — трижды проходятся. Не торопит, смиряет шаг. Под локоть придерживает, чтоб путь облегчить. Сегодня и до конца дней. Сколько бы им не выпало. — Ты — мой, я — твоя, — произносит Мэй, глядя в огонь. — Ты моя, я — твой, — вторит Кадзу, огонь им свидетель. Меняются кольцами, меняя свою судьбу. Она у них — одна на двоих, давно, так давно — но он шепчет, касаясь губами ее виска — чтобы наверняка. Чтобы стали — едина кровь, едина плоть. Един поцелуй — не губы к губам, но сердце к сердцу, душа к душе. Правой вышла под теми далекими звездами. Сын рыбака и дочь кузнеца, беглой кривой усмешкой. Где мы теперь. Где бы ни оказались, куда бы ни привело — вместе. Такова его клятва.

***

Годы птицами мимо проносятся. Один медовый, другой терновый. Сладились, прижились — дом на окраине, у пруда хладного, да горячий очаг. Ночи и дни — быстрокрылые, полновесные. Полной горстью черпать — не вычерпаешь. А на третий снимаются с места, ведомые ветром и памятью. Аогавара — истлевшая надпись на старых картах, да и те ни к чему. Мэй ведет по наитию, рыжим всполохом, землю метет хвостами. Обращается, обращает — давнюю, застарелую, заскорузлую боль укрывает, смыкая бледные шрамы. Дом у реки возводят, где прежде — Кадзу помнит, и впервые память не несет ему боли — темнел деревом рыбацкий причал. Он ловит рыбу, она плетет сети. Он пашет землю, она сажает цветы. Тихая, мирная жизнь — какой в ней сокрыт покой. Через два года — три новых минки. Соседи добрые, юная кровь. Бедные люди, но богаче их не сыскать. Аогавара, старый пепел да сорные травы, по весне зацветает. В глубине чистой реки плавают бело-рыжие карпы и важные сомы. Лабиринт острых дворцовых камней позади, а звери — страшные злые звери, как уверяет Мэй, обитают не в лесных чащах, но в иной темноте. За изнанкой горящих век, в лунной тиши — привратнице одного на двоих ночного кошмара. Но их души чисты, а руки привычны к труду, и покуда все так, ничего им не страшно. А подле их дома, Мэй готова поклясться, цветут самые красивые цветы.