майко, гейша, кицунэ

Человека, которому его продали, называют Хозяином. Кадзу зовет его Тусклым. Ребята постарше зовут его Кнут. Не вслух, но между собой. Морщясь от боли, не смея лечь на спину, шипят его имя. Общаться им запрещено. Много ли проку от такого запрета, когда всякий из них — вчерашний мальчишка, что помнит еще материнские руки?.. Все равно, что воду носить дырявым ведром. Главное — чтоб не услышали. Сходит ночь, Длинный дремлет у входа, и вдоль земляного пола дымом ползут шепотки. Имена, имена. Последнее, что им осталось. Единственное, чего отобрать нельзя. Пытаются, но — нельзя. — А ты, мелкий?.. Ты у нас кто? Не повернув головы, отвечает: — Змея. Шепот сменяется фырканьем. Темнота движется, дышит, смеется задушенно и торопливо. Ему не до смеха.

***

Их тренируют, он тренируется — до судорог, до изнеможения. Говорят, кто возьмет все бои, с Арены уйдет победителем. Получит свободу. Находятся те, кто верит. Кнут приходит смотреть на бой. Тренировочный, но хлыст у него в руке — настоящий. Вспарывая воздух, он издает свист. Когда свист сменяется глухим влажным звуком, бледные губы трогает улыбка. Такая же тусклая, как он сам. Стылый, скучный человек — пройдешь такого в толпе, и не заметишь. Не поймешь о нем самого нужного. Кадзу понимает. И улыбается — тоже. Вызовом. — Весело?.. — спрашивает Тусклый бесцветным голосом. Он кивает, и следующий удар ожогом ложится на правый бок. — Так смейся. Смейся, ну, чего ты?.. Кадзу опускает руки. Не смеется, но покоряется — хочешь, забей меня. Шагает ближе, голову поднимает. Миг смотрят — глаза в глаза. Тусклый смеется. — Наглый, — цокает языком. — Хорошо.

***

Его выделяют. Наказывают — пуще прочих, но и кормят — лучше. Кусок пожирнее, что поперек горла встает. Он жует, мерно, не чувствуя вкуса. Вспышкой — краткие стычки. Возня под солнцем. Он бьет — наотмашь, до первой крови. Подспудно боится, что догадаются — как навалиться толпой, указать ему место. Нет, ничего. Страшатся Кнута. Тот приходит перед его первым боем. Кадзу кружит по клети, от стены до стены. Ищет покоя и не находит. Все, что задумал, кажется мороком. Арена — не грызня за миску похлебки. Он знает правила. Каждый их знает. — Подойди, — велит Тусклый. Смотрит ему в лицо, без выражения, будто даже без цели. Хлыст у ладони кольцами подобрался. — Я уже видел таких, как ты, — склонив голову к плечу, цедит Тусклый. — Змееныш. — Я тоже, — глухо отвечает Кадзу. Звуки царапают горло. Он видел — самураи среди низких рыбацких минок. Проблеск стали, бледной холодной улыбкой. Молчание оседает меж ними пеплом. — Целься в живот, — советует Тусклый. — В пах. В горло. Не в сердце. — В сердце — вернее, — возражает Кадзу. Разговор кажется ему сном. — Ребра, — скупым объяснением. — Нож соскользнет. Не хочу терять деньги. Кадзу медлит, после кивает — неохотно и заторможенно. Добавляет, подняв на него глаза: — Я убью тебя. Уходя, Тусклый посмеивается. Ему дают нож. Толкают в спину — трибуны почти пусты. Песок такой белый, что больно глазам.

***

Всю воду, что приносят ему, он льет себе на руки. Трет, трет — будто хочет стянуть с ладоней старую кожу, точно перчатку. Будто можно теперь — стать чистым. Следом за зудом приходит оцепенение. Он спит подолгу, а просыпаясь, лежит в той же позе. В голове пусто и сумрачно. Короткое имя, и только. Он пытается вспомнить другое — из тех, что мальчишки шептали ночной темноте. Вспомнить, кого убил. Было же у него имя?.. Может, если он будет лежать неподвижно достаточно долго, не принимая ни воды, ни пищи, то боги обратят его в камень. Детские сказки, пустые мечты. Тусклый приходит через тысячу лет, носком сапога безвольную руку трогает. — Болен?.. Кадзу упрямо молчит. — Тогда вставай. Нет?.. Он опускается на колени, пачкая хакама в несвежих опилках. — Хорошо, — вкрадчивый, — не вставай. Зачем тебе?.. Для чего тебе жить? Под закрытыми веками жжется белая соль. Кадзу ищет ответа, ищет и не находит. Здесь нет ответов, нет имен, нет надежды. Только соль и песок. — Что у тебя осталось? — глумится Тусклый. — Ничего. Память. Бремя всякого выжившего. Обещание. Покуда он жив. Вместо этого отвечает — то, что Тусклый, чует, ждет от него: — Месть, — вскипает на языке. Слово тоже кажется тусклым. Горьким, точно полынь. Кадзу сглатывает сквозь сухое горло, заходится в кашле. — Кто ты, мальчик? — не вопрос, но удавка нежного шелка. — Змея, — отвечает Кадзу. — Змея, — шипяще и нараспев вторит Тусклый. Поднявшись на ноги, подает сухую ладонь. — Полоз или питон?.. Есть ли у тебя зубы, змееныш? Довольно ли накопил яда?.. Кадзу поднимается сам. Смотрит ему в глаза — светлые, мутные, точно у рыбы. — Хабу. Придет день, обещает, и я вспорю твое бледное мягкое брюхо. Дай только срок.

***

После третьего боя ему дают новое имя. Змея кольца свивает вкруг правой его руки, уголь и изумруд. Теперь не он ею правит, но она — им. Он подчиняется: колет и режет, бросается наперерез, выжидает. — Проворен, как ласка, — скупо бросает Тусклый. Не хвалит, но похваляется. Хорошо на нем поднял, до Кадзу долетали редкие слухи. Редкие: иссякает шепот ночной. Каждый помнит, куда попал. Легко позабыть, кто их истинный враг. Кадзу — помнит. Ничего, обещает, я возьму с тебя то, чему цены нет. Твоим же кнутом обберу, змеиной рукой — докрасна, дочиста. Тогда посмеешься.

***

За стенами — песня железная. Сталь о сталь гремит. Он поднимается, морщится: соль выедает плохо промытые ссадины. Руки ищут ножа. Не находят. Вдоль его клети пьяной походкой волочится Длинный. — Хозяин, — хрипит, пуская губами красные пузыри, — помоги ему, помо… На бок мешком валится. Дотянуться бы только до пояса, до звонкой тяжелой связки, а там… А там — месть. За всех, кого кнутом друг против друга ставили, за жгучую соль, за песок — белый, красный, бурый песок. За имена. Ключ скрипом в замке заходится, внутри дрожит: забрало, повело. Амок кровавый. Он идет — заученно, вдоль Арены и вверх, в кабинет. Вдоль наспех возведеных и смятых седзи, огибая тусклые дымные лужи крови, переступая тела. Отнимает нож у теплой еще руки, гибельно чистый. В отражении — глаза черные, злые. Во рту и горько и сладко, по венам шумит, расходится ядом. Кабинет. Кнут оземь брошен, свернулся, затих. Осколки сервиза, чайный дух и железный запах. Тусклый сидит, скрючив пальцы у ворота, горло красной улыбкой распахнуто. Кадзу смотрит во все глаза, смыкает на миг горящие веки. Не успел, опоздал. Снова, шумит в голове, снова. Опередили его приговор, но — кто?.. За спиной — шаг. Не шаг, шорох. Движение воздуха. Сталь у горла, мягкий приказ: — Веди. — Пусти, шибкий, — просит, слушая нарастающий гул. Охрана. — Выведу. Сам. Уходят вдвоем. Чужак спорый: верткий, что угорь. Тихий, ловкий — не человек, но морок ночной. Снег снаружи блестит, точно соль. Точно песок, скрипит под босыми ногами. Вольны теперь идти, куда захочет. Будто ему есть, куда идти. — Кто ты? — блестят на прощанье глаза в прорези темной маски. — Я был змеей, — отвечает, перехватив упрямо рукав: не уходи, не ускользай. Ткань бессильно трещит под рукой, и память поднимает слепую змеиную голову. Ты забрал мою месть. Ты мне теперь должник. А я должен — им. — А дай тебе волю?.. — усмехается ночной гость. В снежном безмолвии слова белым дымом струятся. — Кем бы тогда решил стать? — Тенью.