Любить невероятно сложно

      ***       — Мне совсем не сложно, — врет, улыбаясь, Каминари, когда кто-нибудь спрашивает его, не сложно ли любить такую скрытную заразу, как Шинсо.       Он действительно считает, что могло бы быть гораздо хуже. По крайней мере, Каминари точно уверен, что Шинсо скрывает за плечами не сорок убийств в начальной школе.       ***       — Он же бесчувственный. Как вы вообще начали встречаться?       Каминари, улыбаясь, жмет плечами и молчит. Не говорить же всем, что он поставил Шинсо перед фактом своих чувств, приняв за взаимность только пару заинтересованных взглядов и единственную совместную бессонную ночь за переделкой домашнего задания. Он до сих пор не уверен, чувствует ли Шинсо что-то по отношению к нему. Но ведь то, что они до сих пор вместе — должно что-то значить? И пусть иногда невыносимо сильно хочется услышать это вслух, Каминари не отчаивается, потому что за Шинсо чаще всего говорят его действия, а не слова.       Ведь смог же Каминари сдать в срок то проклятое домашнее задание.       ***       — Без проблем, — с солнечной улыбкой врет Каминари, обуваясь.       Сбегать за восемь кварталов в любимый магазин Шинсо за маркой какао, которое продается только там — Каминари действительно не сложно. Сложнее — попросить у родителей карманных денег на несколько дней раньше.       Запыхавшийся, он стоит перед запертой стеклянной дверью, с табличкой «перерыв на тридцать минут» и теребит брелок на телефоне. Звонок отцу в этот раз дается сложнее, чем обычно. Он слишком быстро тратит карманные деньги. Но ведь так хочется иногда порадовать друзей, прикупить что-нибудь милое девчонкам, угостить Шинсо, накормить приблудного кота недалеко от общежития, что приходится терпеть с каждым разом все более суровые нотации.       Каминари уверен, у отца скоро закончится терпение, и придется давить на жалость матери. Невыносимо. Но чего не сделаешь ради благодарного кивка и:       — Можешь остаться, на тебя я тоже сварю.       ***       — Не любить гораздо сложнее, понимаешь? — доказывает Каминари сочувственно улыбающейся Урараке.       Остальные девчонки давно потеряли интерес к их дискусии и шушкались о своих симпатиях по углам. Одна Урарака гладила его по плечу и кивала на любую произнесенную реплику. Каминари думает, заяви он, что Айзава-сенсей — транс, и девчонка бы так же сочувственно ему кивнула. Мыслями Урарака была явно далеко, и ей точно сейчас не до переживаний Каминари.       Каминари грустно усмехается, залпом допивает сваренный одноклассницами глинтвейн — и как его занесло на эти девчаковые посиделки? — и выходит из гостиной общежития. Кажется, в якобы безалкогольном глинтвейне явно было что-то контрабандное. Каминари жмется спиной к холодной стенке на лестничной площадке и считает плывущие перед глазами круги.       Желание поскрестись в дверь к Шинсо прямо сейчас подавить удается с большим трудом. Каминари не уверен, что его пьяное сердце выдержит привычно холодное:       — Чего тебе опять надо?       Каминари моргает. Шинсо — заспанный, с упавшими на глаза волосами, в одних штанах — явно претендовал на место плода его воображения. Каминари даже протягивает руку и легонько щипает голую кожу чужого предплечья.       — Ты пьян? — отдергивает руку Шинсо.       — Ошибся дверью, — еле ворочая языком, выговаривает Каминари и механически разворачивается обратно к лестнице.       — Был на посиделках девчонок? — летит в спину неожиданно злое и язвительное. — Жаловались друг дружку на мудаков-парней?       Каминари заторможено делает еще один шаг, затуманенный мозг не воспринимает чужие злые реплики, как ревность. Шинсо — не такой, говорит ему крошечная трезвая часть мозга. Шинсо не будет ревновать своего идиота-парня, просто потому что этот парень сам навязал ему отношения.       — Все в порядке, — бросает Каминари за спину очередную ложь. — Уж тебе-то волноваться не о чем.       Шинсо не мудак, у него просто сложный характер.       ***       — Каминари из кожи вон лезет ради тебя, — строго выговаривает Урарака.       Каминари замедляет шаг и в последний момент замирает у входа на кухню. В проеме видно только краешек фиолетовой шевелюры, руку с безликой общажной кружкой и явно сгустившуюся атмосферу.       — Ему сложно без отдачи. Однажды он перегорит, не получив ответа. Что ты тогда будешь делать?       Каминари трет враз озябшие ладони. Ему не сложно. Не сложно. Не сложно — врет он себе. Просто Шинсо такой — какой есть, и Каминари совсем не нужна эта чертова отдача. Тех крох, что прорываются сквозь маску взрослого, рационального, уверенного в себе героя, с лихвой хватает. Каминари смотрит на подрагивающие пальцы — ведь хватает же?       В груди жжет, и тем сильнее, чем дольше длится молчание на кухне. Молчание Шинсо. Урарака тяжело вздыхает. Скрипит ножками по полу стул.       — Послушай, — устало произносит она, и, судя по шороху одежды, Шинсо вскидывает на нее взгляд. Каминари подается ближе. — Сделай уже с этим что-нибудь. Мы не можем больше видеть, как он, улыбаясь, врет всем нам.       ***       — Мне совсем не сложно с тобой, — все так же солнечно улыбается Каминари Шинсо, пойманный врасплох где-то в недрах своей берлоги-комнаты.       Тот недоверчиво хмурится, но вслух на вранье не ловит. Лишь показательно стучит пальцем по виску, показывая — кто тут доверчивый идиот, и Каминари даже не успевает понять, что уже попался.       В реальность он возвращается только через два часа, как показывают часы в телефоне. Возвращается в своей же комнате, на краю своей же постели и с влажными дорожками на щеках.       Один.       Рядом примято покрывало, но в комнате никого нет. Каминари мысленно обзывает себя доверчивым идиотом, как обозвал бы наверно сам Шинсо, но по-честному — если б можно было переиграть ситуацию, он бы поступил точно так же. Он не боится причуды Шинсо, хоть ему и есть что скрывать. Не боится, не ненавидит и хочет, чтоб Шинсо тоже перестал.       ***       Вопреки уверенности Каминари в том, что он облажался, они не прекращают отношения. Шинсо не прекращает. Это удивительно настолько, что Каминари упускает момент, когда становится действительно легко.       На его запястье — яркая цветная фенечка, с узелками и неровным плетением; на столе в комнате — стопки конспектов с разным почерком; на кухне общежития — две желтые кружки под какао с черной и фиолетовой молнией на боках.       А на соседней подушке — сдавленным шепотом все чаще рассказываются истории из не совсем радостного детства, и раскрываются крошечные незначительные тайны.       Каминари больше не посещает девчаковые посиделки с глинтвейном и сплетнями.       За какао они с Шинсо ходят вместе.       Каминари не помнит, когда стало легко. Но хорошо помнит момент, когда он это осознал — в комнате витал запах шоколада, в кружке таял зефир, Шинсо встречал его с дождливой пробежки с полотенцем, хмурый и озабоченный:       — Выпей горячего, иначе простудишься.