1 апреля

Хесус валяется на диване и бросает мяч в потолок, размышляя, как скоро он не успеет среагировать, и мяч прилетит ему в лицо. Но накрыла такая апатия, что он занимается этим уже пару минут, а в голове совершенно пусто, и только глянцевые бока мяча в руках. Надоедает. Хес сжимает мяч в ладонях, но лопнуть не получается, впрочем, он и не хотел, бросает его с силой в сторону, и он глухо стукается о стекло окна через закрытую штору. Телефон даже брать не хочется, там всё завалено сообщениями от Братишкина с единственным «Поговорим?». Не о чем говорить. Вова долбанулся, а Хесус не хочет ничего об этом знать. Нет между ними никакой проблемы, которую Вова так жаждет решить. Хес переворачивается набок и смотрит на своё отражение в выключенном телеке, где он смазанный силуэт на пыльном экране, прям как в жизни. Порастает мхом, пока живёт тут, в уже успевшем осточертеть доме, городе, стране, куда угодно бы, чтобы просто не стоять на месте. Хесус не обращает внимание на снова трезвонящий мобильник, безжалостно наблюдая, как он молча дрожит от вибрации. Когда он прекращает, Хес различает во вновь наступившей тишине, как бьются капли об стекло резко ливанувшего во время звонка дождя. Атмосфера из апатично-спокойной становится какой-то печальной, хотя Хесус не грустит, он лишь отдыхает в тишине. Вовсе его не волнует произошедшее в только что начавшемся апреле. Не волнует и Вова, который найти себе место не может, и либо ещё хочет добиться какого-то несуществующего ответа, либо просто извиниться пытается. Не один? Хесус один не потому что его все бросили, а потому что он сам так хочет, так зачем лезть и всё портить? Братишкин хочет чего-то невозможного от него, чего-то что сам хочет. И о нём не хочется думать, но он всплывает в пустой голове слишком легко. Хесус не может больше просто лежать и решает выйти на улицу, как раз дождь кончился, может и не пойдёт снова, а людей всё равно будет меньше. Он запихивает телефон в карман и покидает квартиру. На улице свежо и мокро, кроссовки весело разбрызгивают лужи и мерзко хлюпают, но терпимо. Людей действительно немного, вот только один какой-то дурак шатается по дороге, и это даже не Хесус. Он внутренне ухмыляется и ускоряет шаг, меняя направление, чтобы не пересечься с ним. Век бы никого не видеть. На набережной ветер хлестает безжалостно, но это тоже терпимо. Хесус особо не в курсе сколько сейчас времени, но солнце катится к горизонту и как минимум не утро. Воздуха даже слишком много оказывается, Хесус не успевает его глотать, когда он резко бьёт в нос, и разворачивается, пересекаясь взглядом с Братишкиным в двух метрах от себя. Вова от неожиданности теряется и поднимает руки, не то сдаваясь, не то готовый сделать рывок, чтобы схватить Хесуса, если он попробует сбежать. — Какого черта ты меня преследуешь? Бесконечных звонков уже недостаточно, чтобы свести меня с ума? — Хесус угрожающе приближается к нему. — Теперь ты будешь меня преследовать, как безумный фанатик? Братишкин отмалчивается, иногда открывает рот что-то сказать, но кроме очередных глупых слов видимо ничего нет, потому закрывает, в конце концов вовсе краснеет и отводит взгляд. — Сколько можно? Хоть скажи что-нибудь. Я сейчас просто уйду и только посмей идти за мной. Вова пытается выдавить хоть что-то, на его попытки Хес только фыркает и отступает назад, собираясь обойти его стороной. Но Братишкин хватает его за края расстёгнутой куртки, дёргает на себя и целует, вставая на носочки. Он сжимает губами его верхнюю губу и прижимается со всей безнадёжностью, Хесус неосознанно подаётся вперёд, прикрывая глаза. — Что и требовалось доказать. — выдыхает Вова, отстраняясь. Хесус отскакивает назад, вытирая рот тыльной стороной ладони, и хмурится. — Что ты там доказываешь, придурок? — Ты так ничего и не понял? — А что тут понимать? — Какой же ты тупой. — Братишкин взмахнув руками снова налетает на него, в этот раз виснет на шее, зарывается пальцами в волосы на затылке и быстро углубляет поцелуй, пока Хес не успел начать сопротивляться. Хесус разворачивается вместе с ним и хватается руками за поручни, прижимая Вову к забору. Небо взрывается, и дождик принимается стучать им по макушкам, стекать за воротник и скакать по беспокойной глади реки. Парни отрываются друг от друга, не прекращая обниматься, и улыбаются. Хес поправляет примявшуюся светлую на концах чёлку с Вовиного лба и чмокает в нос. — Теперь-то ты понял? — интересуется Братишкин. — Твои шутки не смешные. — ворчит Хесус. — Я и так знаю. — Ты мне нравишься, и я тебе нравлюсь, уёбок. Хватит, блять, это отрицать. — Я не отрицаю, я ведь ответил на твой поцелуй? — Какой же ты упёртый! — Кто бы говорил. — Как же меня бесит мокрая вдрызг одежда! — Братишкин вырывается, дёргает липнувшую к телу толстовку и ужасно злится. — Так сними её, блять. — фыркает Хесус, с сожалением трогает свою промокшую башню и смотрит в сторону. — Только после тебя. — Только если дома. — Тогда пошли? Они напряжённо переглядываются и снова прижимаются друг к другу. — Пошли. — тихо ему в губы отвечает Хесус. Братишкин трётся носом об его шею и хихикает. Они заваливаются в квартиру Хеса, тут же стаскивают мокрые шмотки и долго-долго не могут оторваться друг от друга. И где-нибудь глубокой ночью, нежась в обнимку под одеялом, они наконец поговорят обо всём на свете без глупых саркастических шуток. — Хес, я люблю тебя. — Я тебя тоже, Вов.