1 апреля

Громкая музыка заглушает слова, мысли и вообще всё, что только можно. Хесус лениво разглядывает танцующих людей и вертит воду в бутылке, выглядя в такой обстановке очень неуместно по-своему же мнению, но достаточно подходящим для девушки, строящей ему глазки последние десять минут. Но Хес только пренебрежительно качает плечом и отворачивается от неё каждый раз в другую сторону. Его личное пространство в какой-то момент нарушает не она, а Братишкин, который вообще неизвестно как здесь оказывается, в частности перед его лицом, выглядящий так, будто готов выносить мозг ночь напролёт. — Сколько можно сбрасывать мои звонки? — он не столько слышит его вопрос, сколько догадывается в жёсткой долбёжке басов. Хесус качает головой и указывает на своё ухо, не упуская возможность игнорировать Вовины разговоры удачно сложившимися обстоятельствами. Но Братишкин злой и упрямый, а ещё хмельной после пары шотов, вытягивается и повторяет свой вопрос громко ему в самое ухо. Хес прикрывает глаза, едва не оглохнув, и продолжает игнор, хлопнув его по щеке, улыбается и отворачивается как от той шалавы, опрокидывая в себя полупустую бутылку воды. Чем злит Вову ещё пуще, тот дёргает его обратно за локоть, и вода большей частью льётся на пол между ними. — Как же ты заебал! — кричит Хесус, чтобы Вова его точно услышал, и вытирает мокрый подбородок. — Что тебе ещё нужно от меня? — Я не смогу относиться к тебе как раньше, пока ты не признаешься. — А я смогу относиться к тебе как раньше после всего этого? Вова обиженно хмурится, опуская голову, с его типичным «Я хочу здесь и сейчас», бесится, что не получает, снова не думает ни о ком, кроме себя. — Вов… — Хес наклоняется к нему, чтобы он точно услышал всё. — Ты не прав, я ничего от тебя не скрываю. А мои личные дела, они, понимаешь, мои личные. — Это ты не прав. Ты скрываешь, скрываешь всё и не только от меня, а ото всех. От своих друзей. — Вова к нему так близко, что может заглянуть в глаза, всегда такие холодные. Одинокий, никому не доверяющий Хесус заставляет внутри всё сжиматься от тоски. — Ты вообще считаешь меня своим другом? — А стоит ли теперь? — Я помочь тебе хочу. Как же ты не видишь? — Это не помощь, ты заставляешь меня говорить то, что хочешь услышать. — Хес отстраняется, просто не выдерживая пристального горячего взгляда. — А как по-другому? — Вова ему и шага сделать не позволяет, вцепляется в него уже двумя руками. — Ты хороший друг, человек, добрый и отзывчивый. Я знаю, что ты всегда поможешь всем, чем сможешь. Будешь говорить, что это ничего такого, но, Хес, это очень важно. И я тоже хочу, потому что ты не один, потому что ты такой упрямый, что не видишь. — Я сотку с лишним потратил на зрение, я всё прекрасно вижу. — возражает Хес, всё вокруг начинает давить на него всё сильнее, будто стены сжимаются до той маленькой точки вселенной, в которой только один Вова, и дышать приходится не воздухом, а его словами. — Нет, не видишь. Кто я, Хес? — Долбаёб. — Неправда, снова ты врёшь. — Братишкин улыбается ему почти что добродушно, находясь так близко, что его шёпот перекрывает громкую музыку. Накрывает словно волной, шум вокруг становится одним сплошным гулом, и Хесус задыхается, голова трещит так сильно, что в глазах темнеет. Он вырывается из хватки и садится на ближайший диванчик, хватаясь за голову. — Тебе плохо? — спрашивает Вова, опускаясь тут же рядом, и гладит его по сгорбленной спине. — Прости, я не хотел тебя так расстраивать. — Что случилось? — наконец-то кто-то решил заметить и вмешаться в их потасовку. Антоша — шанс Хеса на спасение. — Лёш, ты как? — Домой. — всё что говорит Хесус, хватаясь за руку Антоши. — Я могу отвезти его. — вызывается сразу Братишкин. — И присмотреть. — Нет, Антон… — Хес встаёт на ноги и умоляюще смотрит на него, так и не отпуская руку. — А да, лучше я. Если ему хуже станет, я и на руках его понести смогу. — быстро балаболит Антоша и тянет Хеса к выходу. — Не парься, Вов. Хесус поджимает губы, чтобы не ляпнуть, что ему бы просто на воздух выйти. Они покидают клуб, оставляя Вову в одиночестве на том диване. — Так, что случилось? — спрашивает Антон уже на улице, с удивлением обнаруживая, что уже так светло. — Просто придурок нажрался. — фыркает Хесус, наслаждаясь дуновениями ледяного ветра в лицо. — А ты не можешь просто с ним поговорить уже? — И ты туда же? Не о чем нам говорить! — Но ведь явно что-то не так, что он тебе тогда сказал на первое апреля? — Что убьёт всю мою семью и начнёт с тебя. — Хес лезет по карманам в поисках телефона. — Я вызываю такси и валю отсюда. — Я твоя семья? — Так он докажет свою серьёзность. Хули ты придираешься? — Ладно. Ты только успокойся, не нужно так резко реагировать. — Антоша старается говорить мягко, но настойчиво. — Сейчас приедет такси, поедешь домой, ляжешь спать и подумаешь обо всём утром. Даже если вы поссорились, вы разберётесь, если поговорите нормально, я уверен. — А я нихуя не уверен. — бормочет Хесус и отворачивается, чувствуя, как снова начинает плыть. — Всё и так в порядке. — Пиздабол вы, Алексей. — Я в курсе.