Первые братья

Михаил губами жмется к острым ключицам. Михаил прослеживает путь вниз по груди к животу. Мышцы напрягаются, и Люцифер вздрагивает от каждого касания брата. Все это тело — один оголенный нерв. Сэм Винчестер — идеальный сосуд, созданный специально для него, Люцифера. Точно так же, как Дин был рожден для того, чтобы вместить в себя Михаила. Чтобы братья смогли быть вместе опять — подальше от небес, от Эдема и гнева отца, что так и не принял их связь, их потребность друг в друге. — Ты был любимцем отца, — Михаил опускается пред ним на колени. У Люцифера кончики загнутых черных ресниц так сильно дрожат. Его вместилище — это смертное тело, оно помнит эти руки и ласки. Оно отзывается моментально на них. Он никогда еще столько не чувствовал прежде. Даже в самом начале. — Если бы ты послушал его и прервал отношения, отрекся. Но ты... выбрал меня, взял всю вину на себя, за что был низвергнут в адскую бездну. Представил все так, будто именно он сбил послушного старшего брата с пути, окрутил и опутал, осквернил его чистоту. Бог отмел все возражения старшего сына, пытавшегося рассказать, что все это — он. Потому что не Люцифер все это затеял. Потому что Михаил был тем братом, что первый потянулся и коснулся крылом, что возжелал объединить благодати. — А ты спустился следом за мной. Ты выбрал меня, не отца. А ведь после изгнания именно ты стал любимейшим сыном. Его надеждой, опорой. Наследником на Небесах. Первым после Всевышнего. Михаил гнет губы короткой, теплой усмешкой. — Зачем мне Небеса без тебя? Отец, наши братья, сонм ангелов. Все это — не то. Ты — мой светоч, мой светоносный. Я буду всегда тебя выбирать, — хрипит Михаил, когда Люцифер на колени падает рядом и целует его глубоко. > > Или превращу этот мир в бесплодные земли. Они льнут к друг другу, как две половинки. Они — неразрывны и неделимы. Неудивительно, что эти двое... Винчестеры... их сосуды, с рождения друг на друга могли лишь смотреть. Они жили и дышали только друг другом. У них не было ни единого шанса. Остаться с кем-то еще. "Как на земле, так и на Небесах", — ухмыляясь, говорил Гавриил двум глупым мальчишкам, что посмели перечить. Что ставили палки в колеса судьбы. Бесполезно. Их предназначение наложило отпечаток на судьбы с рождения. Два брата и деспот-отец. Один — послушный солдат, беззаветно преданный младшему брату, но не смеющий шагу ступить против воли отца. Второй — дерзнувший перечить. Поставивший собственное счастье и брата превыше всего. Превыше приказов, которым отказывался следовать. Пал и отрекся. — Ты чувствуешь его где-то в себе? Сущность сосуда. — Михаил поднимает на ноги брата и тут же затаскивает к себе на колени. Ведет медленно носом от виска вниз по скуле, утыкается в ямку на шее и дышит. Брат пахнет так же, как на заре сотворения мира он пах в Эдеме — райском саду, когда Михаил опускал его в изумрудную траву. Когда собирал губами стоны-выдохи с трепещущих губ. Когда целовал, изнемогая от силы захлестнувшего чувства. Она, эта сила, всегда была подобна стихии, что порой уничтожает все живое здесь внизу, на земле. Она не помещалась внутри и рвала на осколки. Люцифера хотелось прижать и любить, его хотелось затолкать под фантомную кожу, сделать частью себя. Навсегда. Пред ним хотелось упасть на колени и поклоняться, как высшему божеству. Богохульство, которого отец бы им никогда не простил. Впрочем, разве в их истории осталось место сослагательным наклонениям? — Чувствуешь Сэма? Люцифер обхватывает бедрами бедра и садится удобнее, притираясь к брату вплотную. Люцифер кончиком пальца приподнимает его подбородок, заставляя посмотреть на себя. Целует голодно, больно. От столкновения на губах лопается тонкая кожа, и кровь тонкой змейкой стекает с подбородка на шею. Капает на белоснежный костюм. — Он все еще где-то там, — отвечает, наконец, неохотно. — Бьется во мне и кричит. Требует своего Дина, конечно. Хэй... ну-ка сюда посмотри. Вот он — твой Дин. Невредимый и целый. Смотри, что я делаю с ним. Смотри, что он вытворяет со мной... с твоим телом. Скажи, что тебе нравится, Сэмми... — Люцифер, прекрати... — тихо просит его Михаил. — Не глумись. Для него брат — это и конец, и начало. Вся вселенная, которую хочется развоплотить, если не получится просто остаться с ним рядом. Михаил отводит глаза, как будто стыдясь охвативших чувств, так напоминающих сейчас сожаление. Поясняет шепотом: — Дин во мне сейчас тоже заходится криком. Вспомни нашу разлуку длиной в тысячи лет... — Жалеешь их, что ли? Так можем вернуть все, как было, — кривит губы брат, пытается отвернуться. — Нет. Просто я их понимаю, — шепчет ему Михаил и прижимается лбом к вспотевшему лбу. — Я люблю тебя больше всего этого мира. Я пошел против воли отца. Сделал все, чтобы снова быть рядом. Понимаю их, но отдать то, к чему мы стремились так долго?.. Любовь к человечеству — всего лишь пустышка. Возможность остаться с тобой навсегда — вот это стоит всего. Люцифер. Скажи, что услышал? — Услышал. Михаил заставляет брата разжать стиснутые в полоску белые губы. Раздвигает их языком, а самого опускает спиной на диван. Нависает. Любуется. В его зеленых глазах — восхищение и чистый восторг. И в их ярком блеске Люцифер видит свое отражение, а еще отголоски безумия, перевернувшего вверх ногами весь мир, обрушившего мироустройство, которое задумывал изначально Создатель. Михаил замирает и просит: — Ты мне скажешь? Неуверенно. Робко. Святые угодники. От этой покорности старшего брата на ногах поджимаются пальцы. Его хочется... С ним делать хочется все. И Люцифера изнутри распирает от ощущения власти, которую он имеет над братом. Он может приказывать, повелевать, и Михаил сделает, что угодно. Превратится в послушную марионетку, безвольную куклу. Он без вопросов ему подчинится. Сказать? Ни за что. Ведь это рычаг. Он открывает рот, чтобы как-нибудь отшутиться, но вместо этого слышит: — Да, Михаил. А ты сомневался? Ради тебя я пал и был заточен. Ради тебя почти разрушил планету. 〜 〜 〜 Сэм Винчестер, запертый в глубинах сосуда, в самом его темном и потаенном углу, падает на колени, выкрикивая имя старшего брата. Кажется, он может слышать, как Дин ему отвечает. Дин с каждой секундой все ближе. И ближе.