Первые братья

— Я слышал, все должно было начаться в Детройте, — говорит Джошуа, задумчиво водя по холсту широкой кистью и жмурясь в золотистых лучах, пробивающихся сквозь витражи. Сегодня на Земле очень солнечно. Архангелы, позирующие для картины, переглядываются в недоумении, а потом так же молчком утыкаются в него требующими объяснений горящими взглядами. — Армагеддон, — объясняет чуть недовольно смотритель Эдема, как будто это сразу и все должно объяснить. — Объяснись! — запальчиво выкрикивает Люцифер и даже подскакивает, срывается с места. Но твердая рука старшего брата сжимает плечо, успокаивая одним только касанием. Принуждая опуститься назад в удобное, мягкое кресло. — Спасибо за поддержку, Михаил. Но я мог бы сам, — мягко говорит Джошуа. — Люцифер, ты опять взбудоражен. Мне напомнить, к чему в прошлый раз едва не привел твой бешеный темперамент и желание идти наперекор Отцу? Архангел поджимает губы и упрямо вздергивает подбородок. Мягкие волосы от движения рассыпаются по плечам и закрывают лицо. Михаил с готовностью запускает в них руку. Он питает какую-то необъяснимую слабость именно к этому сосуду. И Люцифер был бы готов ревновать, если бы яркие изумрудные глаза сосуда его старшего брата и золотые точки веснушек по щекам и плечам и в нем не вызывали эти особые истому и трепет. — Не понимаю, при чем здесь воля Отца в этот раз. Его вообще никто не видел веками. Все известия от Него мы получаем через тебя. Про Армагеддон ты вообще начал сам, я тебя за язык не тянул. Начал, так продолжай. Пожалуйста. Нам... интересно... — последнее добавляет совсем неохотно, повинуясь выразительному взгляду старшего брата. Которого не слушает, конечно, всегда и во всем. Напротив даже. Но в этот раз решает, что для разнообразия можно и попросить. С него не убудет. Наверное. Джошуа ухмыляется в седую бороду, чуть близоруко щурится. Его сосуд давно уж не молод, а он в последнее время использует его все реже и реже, и старик, по понятным причинам, все быстрее приближается к смерти. Хотя топчет планету со времен Авраама. — Ну надо же мне тебя как-то отвлечь, весь извертелся. Пыхтишь, как стадо диких бизонов. Того и гляди, протрешь дыру на штанах. А мне нужно закончить работу. Люцифер (это все странные привычки и ощущения сосуда, не он!) легонько краснеет и высокомерно фыркает. Закидывает ногу на ногу. Михаил между тем невозмутимо опирается о стену, скрестив ноги в лодыжках. В уголках едва заметно подрагивающих пухлых губ он прячет улыбку. Неожиданно ласковую и нежную — для холодного, безэмоционального существа, не обремененного ни человеческими страстями, ни чувствами. Джошуа пытается не показать удивления. Старшего сына Господа _ в о т__т а к и м_ он за миллиарды лет не видел ни разу. — Ваши сосуды, — он кивает на архангелов, опять отдав все внимание полотну, но продолжая рассказ, так заинтересовавший любимейших божьих отпрысков, — по одному из вариантов развития событий должны были спровоцировать Армагеддон. И активные события начались бы в Детройте. Там дьявол должен был обрести свой истинный сосуд и разрушить весь этот мир подчистую. — Это же — сказка. Страшилка для несмышленых, едва-едва воплотившихся из мирового пространства детенышей-ангелочков, — с усмешкой парирует Люцифер, усаживаясь так, чтобы бедром касаться бедра возвышающегося рядом старшего брата. Джошуа вглядывается в него несколько долгих (для людей, разумеется. У ангелов времени попросту нет) секунд. — Эта сказка, мой дорогой Люцифер, могла стать печальнейшей правдой со времен Сотворения мира, если бы твоя затея с обращением в Змия и совращением глупых людей плодом с древа Добра и зла увенчалась успехом. К счастью, Михаил очень вовремя подоспел... Младший из архангелов раздраженно пыхтит и ерзает на своем сиденье все нетерпеливей. — Все, что ты сейчас говоришь — клевета. Это происки подлого Кастиэля, который мечтал занять мое место подле брата и отвратить его от меня. Я никогда... — и снова Михаил, сохраняя молчание, опускает руку ему на плечо. У Джошуа сразу же получается вдохнуть полной грудью. — Если бы не предстоящая церемония вашего воцарения, на которой зачем-то необходим этот глупый портрет, я давно бы уже послал вас обоих к черту и его матери! — восклицает он, разозлившись. Впрочем, кто такой этот черт, точно не знает и он. Еще одно словечко из давних преданий. Люцифер лишь заламывает темную бровь и вновь откидывает с лица гриву волос. Кажется, они пахнут каштанами, солью и снегом. — Кстати, почему последние десятилетия вы оба, воплощаясь в смертные оболочки, выбираете сосудами именно этих двоих? — задает Джошуа давно мучающий любопытством вопрос. Михаил, сверкнув зелеными кошачьими глазами, вновь наклоняется к плечу брата, оперевшись ладонью. Говорит (предупреждает) вкрадчиво. Как тот самый кот. — Джошуа, время уходит. Тик-так... Люцифер запрокидывает голову и дарит брату улыбку. Ту самую, что с момента Большого взрыва предназначалась только ему одному. Михаилу. "Я люблю тебя", — признался бы сейчас старший брат. Если бы ангелы умели чувствовать, безусловно. * Утром Дин Винчестер просыпается в номере роскошного отеля на огромной кровати. Рядом безмятежно спит его брат, раскинув в стороны руки. Дин легонько ведет пальцем вдоль красивой спины. Наклоняется, трогая губами изукрашенную темными засосами шею. Сэм, не открывая глаз, обхватывает его, подтаскивая к себе. — Дай поспать, голова сейчас разорвется. — Сэмми, а как мы тут очутились вообще? У нас была годовщина или что-то вроде того? И что это за странные шмотки? — белые брюки, рубашки и пиджаки хаотично разбросаны по всему номеру. В таких только за наследных принцев себя выдавать. Ну или — за фотомоделей. На кой черт им это понадобилось — неизвестно. Может быть, расследовали что-нибудь в казино? А еще всюду — пустые бутылки из-под шампанского и дорогого коллекционного вина. Они такое никогда и не пили. Дин морщится от резкой пульсации в висках и затылке. Правильно делали, видимо. Ох, как же паршиво. Брат позволяет себя целовать, не собираясь, кажется, просыпаться при этом. — Дин, отвали хотя бы на пару часов. Имей совесть, у меня все тело болит, как будто по мне бульдозер проехал. Дин морщится, чувствуя жжение меж бедер и закрывая глаза. Он подумает об этом потом, когда похмелье хоть немного отпустит. Возможно, и память вернется.