Покровители

Анна простыла во время прогулки, и к ночи с нею сделался жар. Владимир позвал горничную; больную раздели, дали малинового морсу, ко лбу приложили тряпицу, смоченную в уксусе. Жар, однако, не спадал, а шел уже второй час. Тогда послали за доктором. Ночь прошла неспокойно. Анна то затихала, то металась в бреду. Среди ее бессвязных слов Владимир понял лишь, что она чего-то боится. С ее сухих губ срывались обрывки фраз про грех, про любовь, про милого. И больше Владимир разобрать ничего не мог. Доктор явился лишь к утру — тот самый, что намедни вырвал барону зуб. Осмотрел он Анну, сказал, что опасность миновала, хотя простудилась она нешуточно, порекомендовал обильное теплое питие и постельный режим. Владимир почти не отлучался от Анны, окружил ее трогательной заботой. Сам подавал ей напиться, поправлял одеяло, подтапливал печь. А ближе к ночи затушил лампу, зажег свечи и, расположившись недалеко от Анны на кушетке, начал читать вслух стихи, что помнил наизусть… Они были не о любви, но героические — о подвигах, о военных походах, о славе. Если б Анна была в силах приподнять голову, то заметила бы, как излучают любовь его глаза, как сквозит любовь в каждой черточке его красивого лица. Анна пребывала в полудреме, но мягкий голос Владимира проникал ей в самую душу. Наконец Анна уснула. Дыхание ее сделалось ровным, глубоким. Владимир загасил свечи и подошел к окну. Ярко светила луна, окруженная россыпью звезд. Корф глядел в бархатную черноту ночи и думал о том, что вчера он, пожалуй, погорячился и поторопился с выводами. Ему необходимо запастись терпением и добраться-таки с Анной до Парижа. А там… кто знает, как может все обернуться. *** В З-нске, небольшом городке, расположенном на северо-западе австрийской границы, в одной из недорогих гостиниц остался лишь один свободный номер, и барон снял его. Проводив Анну в небогато обставленную, но чистую комнату, Корф учтиво поцеловал ей руку и пожелал покойной ночи. Собрался уходить. — Почему, Владимир Иванович, вы уходите? Вы разве не будете отдыхать? — спросила Анна. — Благодарю вас… Переночую в карете… На свежем воздухе спится лучше, по крайней мере, мне… Приятных сновидений! — пробормотал Корф и направился было к двери. — Владимир, мне будет… неловко здесь одной. Страшно… Корф нахмурился. — Ну что ж с вами сделаешь! И прислуга рядом, и гостиница хорошо охраняется… Трусишка! Анна не спускала с него глаз. Барон не выдержал ее проникновенно-вопрошающего взора и, заложив руки за спину, прошелся по комнате. — Ну хорошо, Анна… Я, пожалуй, расположусь здесь, в этом кресле. — Он нагнулся и потрогал рукою мягкое сиденье. — Но кровать широка, Владимир Иванович, и мы могли бы… как обычно… Корф побагровел вдруг, ноздри его затрепетали: казалось, еще немного, и он лишится самообладания. — Я сказал: нет… Мы не могли бы… — отчеканил он. Теперь уже покраснела Анна. Отвернувшись, она присела на стул и стала делать вид, что что-то ищет в ридикюле, чувствуя, как ее саму вот-вот накроет удушливой волною смутных желаний. Голова пошла кругом, и она прикрыла глаза. — Вам нехорошо, Анна? Что с вами? — раздался над нею встревоженный голос Корфа, и она почувствовала, как крепкая ладонь легла ей на плечо. Анна прошлась кончиками пальцев по его кисти, улыбнулась растерянно. — Голова кружится… я устала. Но это пройдет… Как ни странно, но их с Владимиром осторожные прикосновения успокоили Анну, и она почувствовала себя значительно бодрее. Встала со стула. — А что, если нам заказать… м-м… необычный ужин, Владимир? И немного вина? Кофра порадовала Анина смелость и то, как она ловко взяла ситуацию в свои руки. Он с облегчением вздохнул, чувствуя, как сердце наполняется светлой радостию и покоем. — Ради вкусного ужина в вашем обществе, Анна, я, тем более, согласен остаться! Владимир и Анна проговорили за обильной трапезой, состоящей из пяти разнообразных блюд, часа три, запивая яства сладким вином. Владимир сидел в кресле, небрежно закинув ногу на ногу. Он любовался Анной и слушал ее чудный голос. Гораздо приятнее было мило беседовать с нею, чем, ворочаясь на не слишком удобном сиденье экипажа, пытаться заснуть и терзаться тревогою. Им в последнее время часто овладевали дурные предчувствия. Часы над комодом пробили час ночи. Анна устала, у нее стали слипаться глаза. Барон поднялся. — Вам уж пора почивать, Анна… Знали бы Владимир с Анной, что минул их последний счастливый вечер… *** Тарантас резко затормозил и, не дотянув пяти сажень до заставы, остановился возле караульной будки. Корф откинул шторку и посмотрел в окно. — Отлично! Два часа пополудни… Приближаемся к югу австрийской границы… Прежде чем мы с вами пересядем в другой экипаж, Анна, я хотел бы с вами посидеть в ресторане, отметить месяц с начала нашего путешествия… Но им не суждено было ни отметить месяц путешествия, ни добраться до Франции: их тарантас остановили люди графа Бенкендорфа, которым по наказу старого барона было поручено нагнать беглецов. Само собою разумеется, финансовая выгода сыграла здесь немалую роль. Владимира и Анну разместили со стражей в разных экипажах, чтобы доставить беглецов до села Сенино Двугорского уезда Петербургской губернии, где находилось поместье барона Корфа. Владимир лишь успел крикнуть Анне, что он зарегистрировал ей вольную, она теперь свободная женщина и никто не имеет права так бесцеремонно с нею обращаться. Требовал отпустить ее. Но стражи порядка резонно заявили, что действуют по распоряжению Ивана Ивановича Корфа и графа Бенкендорфа. *** … Старый барон встретил беглецов отнюдь не ласково. Приказал Анну запереть и не выпускать из комнат, а сыну заявил, что аннулировал в суде вольную Платоновой, и она по-прежнему его, Ивана Ивановича, крепостная. Владимира же по вмешательству отца лишили годового отпуска и сослали на три года на Кавказ. Старый барон вздохнул с облегчением: авось, за это время сын образумится. Перед отъездом Владимир безапелляционно заявил отцу, что женится лишь на Анне или навсегда останется холостым. Это более всего возмутило старого барона, и он утвердился во мнении, что необходимо как можно скорее разлучить сладкую парочку и справить сына на Кавказ. Не хватало только, чтобы Владимир из-за женитьбы на крепостной лишился воинского чина… Кроме того, Иван Иванович был страшно зол на сына: ведь «этот умник» его посмел обвести вокруг пальца, фактически украл у него Анну, его мечту и лучшую актрису его театра. — Анна — моя крепостная, и она останется в поместье, — отчеканил старый барон, метнув на сына гневный взгляд. Иван Иванович всегда сугубо заботился о чести семьи Корфов, а теперь тешил свое самолюбие: Владимир в чине и звании, вновь будет воевать на Кавказе… Все будет теперь в полном в «порядке», все, как у людей… А если бы взбалмошный его сын посмел жениться на крепостной актерке, то лишился бы службы! Да и скандал разгорелся б нешуточный. Сие «событие» стало б позором, срамом перед высшим обществом. К Анне же старый барон по-прежнему относился лишь как к крепостной, как к собственности… Он считал, что она должна быть всю жизнь ему благодарна за оказанную «милость» и исполнять его прихоти. Прошло два года… Анна Платонова по-прежнему слыла одной из лучших актрис корфовского крепостного театра. Иногда она удостаивалась чести выступать на балах перед высшим столичным обществом. Старый барон не раз намекал Михаилу Репнину, что тот может в любое время сожительствовать с его крепостной барышней и просил всюду сопровождать ее в Петербурге. Но Анна всегда демонстрировала столь явную холодность к молодому князю, что Михаил не знал, как к ней подступиться. Вскоре он женился на княжне Елизавете Долгорукой, и ему стало не до «ухаживаний» за крепостной недотрогой барона Корфа. А со Сергеем Степановичем Оболенским Иван Иванович окончательно рассорился, поскольку старый князь советовал ему оставить в покое Анну и Владимира и пожелать детям счастья или хотя бы Анну освободить… Старый Корф заупрямился и порвал все отношения со старинным приятелем, и тот перестал протежировать Платонову. За это дело с энтузиазмом взялся Шишкин. Благодаря ему Анна и продолжала выступать перед знатью на балах. Шишкин однажды запер Анну в одной из гримерных, когда она готовилась к выступлению, и вознамерился воспользоваться ее невинностью, но был внезапно оглушен ударом статуэткой по голове: некий человек подкрался к наглецу сзади. А Анне удалось сбежать через черный ход. Несясь без оглядки по вечерним петербургским улицам, блистающим огнями, Анна думала лишь о том, сможет ли она в другой раз избежать преследований этого ужасного человека, господина Шишкина. Не подозревала Анна, что в столице ее всегда и всюду сопровождает верный друг Владимира Корфа, отставной поручик Кирилл Владимирович Воронов, который был тяжело ранен на Кавказе и больше не подлежал воинской службе. А в поместье ее оберегал, как мог, друг детства — крепостной Никита. Непросто жилось Анне под бдительным оком старого Корфа. Часто она перебирала в памяти счастливые мгновения, связанные с Владимиром, и ей становилось чуточку легче. Анна таила в сердце бесконечную любовь и благодарность к молодому своему хозяину. Иван Иванович держал под контролем всю переписку. Но ему было неведомо, что Анна и Владимир время от времени пишут друг другу длинные трогательные письма и передают послания через верного Никиту.