Покровители

Едва Анна пришла в чувство после танца с господином Шишкиным, ее перехватил Владимир и повёл на балкон. — Анна… Пока вы танцевали с этим… несносным выскочкой Мишкиным, князь Оболенский сообщил, что ваше выступление состоится лишь через час. Что?.. Ах, вы танцевали с господином Ш-и-и-ишкиным! Ах, вот в чем дело, — ёрничал Корф. — Но не в этом суть, а в том, что… ваше выступление откладывается на час! Потому как на бал внезапно прибыли исполнители цыганских романсов… А затем в Изумрудной зале намечается небольшой банкет, и только после всего этого каламбура запланировано ваше выступление. — Корф оглянулся и мягко взял ее холодную руку в свою. — А теперь… поглядите мне в глаза, Анна и скажите: вы желаете быть актрисой? Считаете ли вы, что театральные подмостки — это ваш жизненный путь? Желанный путь? Она подняла на молодого хозяина печальные прекрасные очи и, не выдержав его проникновенного взгляда, опустила их, хлопнув длинными ресницами. — Можете ничего не отвечать мне, Анна! У вас очень выразительные, говорящие глаза… Я понял всё! Итак, следуйте за мною. Не бойтесь: ни я, никто другой не посмеет обидеть вас. С этими словами барон одернул китель, предложил Анне руку и, сохраняя на лице невозмутимость и совершенное спокойствие, повёл ее лестничными пролетами, бесконечными коридорами и лабиринтами. Остановившись наконец возле одной из дверей, Корф распахнул ее и пропустил Анну в богато обставленную комнату. — Тс-с. Спокойно, мадемуазель! Мне хозяйка за красивые глаза позволила воспользоваться этой комнатой, и я ненадолго оставлю вас здесь. Мне нужно попрощаться с отцом и сделать еще одно чрезвычайно важное дело. Будьте добры: сидите здесь тихо и ожидайте моего возвращения… И, простите великодушно, я вынужден вас запереть… Ненадолго… Прошу, не пугайтесь вы так! На том столике напитки, видите? Ненадолго… Прошу, не пугайтесь вы так! На том столике напитки, видите? Ну-ну, не хмурьтесь, вам сие не к лицу, Анна… Я же обещал: все будет хорошо. Владимир задумчиво прошелся по комнате и, одарив Анну одной из самых обаятельных своих улыбок, наконец покинул ее, не забыв запереть за собою дверь. *** Владимир обнаружил отца в диванной в обществе князя Оболенского — старики вышли понюхать табаку и прохладиться. Молодой барон незаметно подкрался сзади, помешкал несколько мгновений и, обнаружив свое присутствие, склонился в учтивом поклоне. — Papa, Сергей Степаныч!.. — Ах, Володя, куда же ты запропастился? О тебе уж справлялись приятели… как бишь их… — задумался Иван Иванович. Оболенский подсказал: — Отрекомендовались Погожиным и Заварским… — Пригожиным! — поправил его старый барон. — Эх, подводит память, очень подводит нас в последнее время, — мелко кивая головой, посетовал Оболенский. Владимир нетерпеливо передернул плечами. — Отец, прошу прощения и минуточку внимания… Я очень тороплюсь, — начал он. — Я желал поговорить с вами еще вчера, но вы были… гм… заняты… Так вот: после моего возвращения из Кавказа я выхлопотал годовой отпуск. И оформил себе заграничный паспорт. Анне я сам лично сегодня же выпишу и зарегистрирую вольную… Она давно должна быть свободна, отец! По мере того, как Владимир говорил, Иван Иванович все пуще бледнел. Глубокие морщины пересекли его высокий лоб. — Ты не посмеешь! Не посмеешь! — вскричал он. — Дорогой papa, я прошу вас выслушать меня! Я с Анной говорил, она не желает быть актрисой. Я давно это замечал… Вы должны ее понять и проявить уважение к ее мнению, отец, дать ей возможность устроить жизнь по собственному разумению! Мы с нею уезжаем в Париж… — К-как, в Париж? — проблеял старый барон. — Нет, ты не можешь так… — Не беспокойтесь, papa, — с нажимом, но весьма учтиво продолжал Владимир. — Вы же знаете, в Париже проживает немало русских, среди них и хорошие мои знакомые… Средств нам вполне хватит, спасибо покойной маменьке. Ежели Анна согласиться быть моей женой, и мы поженимся, возвращение в ряды Царской Армии для меня станет невозможным. И вы это прекрасно понимаете… А теперь… пожелайте нам счастливого пути, отец! Оболенский водрузил на нос пенсне и недоуменно воззрился на Владимира. — Где Анна? Ты не посмеешь так со мною поступить! — прохрипел Иван Иванович, хватаясь за сердце. — И как же… как же твоя служба?! Ты давал присягу! Дослужился до капитана! — Как? А-а-анна — крепостная? — поперхнулся воздухом Оболенский. — Именно! — отчеканил Владимир. Старый князь прочистил горло. — Но… как же так, Иван? И я тоже считаю, что эта прелестная девушка должна быть свободна! Владимир прав! «Присутствие Сергея Степановича сыграло в нашем разговоре с отцом весьма полезную роль. Не зря я начал разговор при нем», — подумал Владимир. — Прощайте, отец! — с болью в голосе проговорил он и поцеловал старика в щеку. — Как только мы с Анной доберемся до Парижа, я извещу вас письмом. И еще, спешу вас утешить, дорогой papa: я обещаю, что мы с Анной через год вернемся в Россию, и тогда я решу, чем заняться, где мне служить. Молитесь за нас, отец! Будьте здоровы!.. Мое почтение, Сергей Степанович! Честь имею кланяться! — Будьте счастливы, Владимир, — тихо отозвался Оболенский и взял Ивана Ивановича под руку. — Храни вас Бог! *** Молодой барон отсутствовал часа два-три. Вернувшись в комнату, где томилась Анна, он застал ее очень грустной, в слезах. Она сидела в кресле возле окна и казалась такой милой и трогательной, что у Корфа перехватило дыхание. Он заложил руку в нагрудный карман кителя, лишний раз убедившись, что деньги и его заграничный паспорт на месте. Анну же он намеревался провезти за границу как прислугу. Не совсем приятно, зато… меньше хлопот: он не намерен был терять время даром и ждать, когда вольноотпущенной Анне Платоновой сделают паспорт. Корф хотел как можно скорее вывезти Анну из Петербурга, пока она не передумала, и пока старый барон не нашел ее и не стал уговаривать остаться… Владимир подал ей руку. — Пора! Пойдемте, Анна… И повел он ее, минуя анфиладу помещений и залов, к запасному выходу особняка. Затем, быстро пройдя тенистый сад, довёл Анну до кареты, усадил ее и со вздохом опустился на сиденье рядом. Велел кучеру: — Гостиница под Петербургом. N-кий уезд. Улица Угловая, дом пять… Живо! *** Войдя в тесную полутемную комнату, единственную свободную в гостинице на Угловой улице в тот вечер, Анна огляделась. Возле одной из стен помещалась одна двуспальная кровать, возле другой — высился обшарпанный шкаф. В углу темнела ширма, а около небольшого окна с темно-зелеными портьерами стояли простой деревянный стол и два стула. — Что-то не так, Анна Петровна? — с вызовом спросил барон. Он скинул с плеч китель и небрежно бросил его на спинку стула. — Нет-нет, что вы, Владимир Иванович… Все в порядке, вот только… — Анна подняла голову и едва не утонула во взгляде возвышавшегося над ней Корфа. — Ну-с, говорите смелее, что не так, мадемуазель? М-м? — Кровать… одна, — упавшим голосом произнесла Анна. Барон нервно усмехнулся. — Верно… Это не кровать… это мука какая-то! Самая настоящая мука, — невнятно пробормотал он, с надеждой оглядываясь вокруг в поисках дополнительного спального места. А она не поняла, что же барон шепчет. — Что ж поделаешь, Анна! Надо как-то выживать! В пределах нашей досягаемости это единственная пригодная гостиница… — Но в самом деле, весьма неудобно, — поспешно прибавил Владимир. — Я привык спать на широкой кровати… один. Да и вы, конечно же, тоже. Дело близилось к ночи, и Корф, по обоюдному с Анной согласию, заказал в комнату чаю с пирогом. После сего скудного ужина барон быстро и проворно помог Анне распустить шнуровку на платье и на корсете, а сам вышел на хлипкий балкон с тем, чтобы выкурить трубку и дать возможность Анне раздеться и спокойно уснуть. Лишь через полчаса он вернулся в комнату, будучи уверенным, что Анна крепко спит: все-таки день выдался долгим и трудным. А она лежала на постели, укутавшись с головой в одеяло и, сжимая руками подушку, тихонько плакала. Не слышала даже, как Владимир подошел к кровати. — Анна, что случилось? — тихо спросил Корф. Он не выносил женских слез, но сейчас был особый случай. Анна слегка дернулась, перестала плакать и, не оборачиваясь, прошептала в подушку: — Я… не знаю, как буду жить дальше… Не понимаю, зачем вам это все нужно? И все произошло так внезапно… Я не успела толком подумать… А еще… мне… жаль вашего отца. Он не заслужил, чтобы я с ним так обошлась… Он заботился обо мне! Корф присел на корточки возле изголовья. — Вы его боитесь? Боитесь его гнева? — проникновенно-мягким голосом спросил барон. Приподняв край одеяла, он осторожно погладил плаксу по волосам. — Да… Нет… У вашего батюшки больное сердце. Он может скончаться от переживаний… за вас, за меня и из-за оставленной вами службы… — И от своей несбывшейся мечты о лучшей актрисе Императорского театра, — с легким сарказмом в голосе изрек барон. Положив руку ей на плечо поверх одеяла, он заговорил тихо и тепло: — Анна! Я подумал, что… я не ошибся в вас, вы, действительно, очень хорошая! Добрая, чистая, жалостливая, бескорыстная… И я люблю вас… Давно. С детства. Но скрывал это даже от самого себя… Я долгое время не знал, что мне делать со всеми моими чувствами к вам, и потому долгие годы незаслуженно унижал и гнобил вас….Но… я вам расскажу обо всем позже, когда вы привыкнете ко мне… Послушайте, я всё продумал: мы с вами уедем за границу… в Париж… С отцом я уже переговорил. Он, конечно же, был не в восторге, но князь Оболенский меня поддержал и успокоил моего отца. А по прибытии в Париж я непременно извещу его письмом. Насчет моей службы тоже не беспокойтесь: я вполне заслуженно получил годовой отпуск. Так что в моем распоряжении целый год, и я могу делать все, что пожелаю… «А еще я зарегистрировал вашу вольную», — хотел было добавить Владимир, но решил приберечь главный сюрприз до Франции. Анна сумела лишь кивнуть. Услышанное никак не укладывалось у нее в голове. — Но… Владимир Иванович, я не понимаю, чем я буду заниматься во Франции? — Жить, Анна! Радоваться жизни… Найдется вам занятие по душе, не сомневайтесь в этом… Скучно точно не будет. К тому же, в Париже проживают мои дальние родственники и друзья. Будем наносить им визиты, путешествовать, театры посещать… Разве это плохо? Анна подняла наконец голову и устремила на Владимира недоуменный взор. Черты его красивого лица казались в сумерках. — Успокоились немного? Ну вот и славно! — подытожил Корф и поднялся. Казалось, его совершенно не интересовала реакция Анны на его признания: поставил перед фактом и достаточно… «Странный мужчина! Мы росли вместе, а я почти ничего не знаю о нем», — думала Анна, следя за бароном взглядом. Владимир быстро обошел кровать и лег на свою половину. Некоторое время он возился с одеялом, несколько раз поправлял под собой подушку, но наконец Анна почувствовала, что Корф угомонился и довольно скоро уснул. А ей не спалось. В полумраке комнаты при тусклом свете одинокой свечи она разглядывала этого удивительного человека… Владимир посреди ночи внезапно проснулся… Обнял Анну поверх одеяла за талию. Не раскрывая глаз, не то приказал, не то попросил тихо: — Один поцелуй, Анечка… Анну взяла оторопь. Едва справившись с собою, она послушно подставила барону свою щечку. — Не так, Анна Петровна… Не так… Столь официальное обращение в интимной обстановке показалось Анне весьма забавным, и она тихонько прыснула со смеху. Корф этим воспользовался и коснулся губами ее губ. Увлекся, поцеловал еще раз, крепче, жарче. Анна же по неопытности не знала, как с ним себя вести. Барон растерялся: его спутница казалась слишком напряженной и расстроенной. Владимир торопливо поднялся с кровати и прошелся по комнате. Отпил воды из графина. «О, зачем я это сделал? — сокрушался он, продолжая мерить шагами комнату. — Анна и так всего боится! Не удержался… Слишком я горяч! Непривычно ей со мною… Завтра с утра отправимся с нею в путь и постараемся найти найти гостиницу, где имеются раздельные комнаты». А эту ночь нужно было пережить. Корф скрутил из своего одеяла валик, возложил его между собою и Анной. Заправив сорочку за пояс брюк, он улегся поудобнее, спиною к Анне, и попросил еле слышно: — Пожалуйста, спой что-нибудь… Если помнишь, то спой колыбельную… У тебя такой голос… такой дивный голос… Я сразу усну… — Как прикажете, барин, — тихо отвечала Анна, все пуще дивясь хозяйским причудам. Нечаянно коснулась локтем его спины. Владимир вздрогнул от ее прикосновения, но вскоре затих и долгое время лежал неподвижно, обхватив руками подушку, головою к стене. Анна тихонько запела романс, и Владимир, действительно, вскоре уснул — так благотворно воздействовал на него ее мелодичный ласковый голос, а она продолжала лежать, уткнувшись носом в подушку. Тихонько плакала. Она не любила этого человека, он же для нее был… чужой… Да, они росли в одной семье, но она совершенно не понимала его! Ни раньше, ни теперь… Не так давно он не упускал случая унизить ее, указать на крепостное положение… А нынче… Признается в любви, хочет спасти ее от погибели, от развратных театралов ценою собственной военной карьеры… Анна совершенно запуталась: зачем Корфу все это? И когда же он настоящий и искренний? И все же молодой барон являлся ее хозяином, которому она обязана была беспрекословно подчиняться… Ей так не хотелось становиться актрисою, и в то же время она страсть как боялась расстроить «дядюшку», невзирая на то, что он бывал порою довольно жесток с крепостными актерами… Сердце Анны было совершенно свободно: она была ко всем добра, всех жалела. И барина своего молодого жалела и плакала от стыда. Плакала от того, что пользуется помощью человека, которого не любит, которого не понимает… А был ли у нее иной способ избежать театральных подмостков? И могла ли она ослушаться своего хозяина?.. *** Утром барон проснулся в дурном расположении духа, пожелал Анне сквозь зубы доброго утра и скрылся в уборной. У Анны после бессонной ночи не было сил, с самого рассвета ее донимала жестокая мигрень. Обреченно вздохнув, она поднялась с постели, подошла к шкафу, сняла с плечика платье и поспешно облачилась в него. Корсет Анна надевать, разумеется, не стала — затягивать его было некому. Не Владимира же Ивановича просить об этом! Но кто же поможет ей со шнуровкой на платье? Увы, у бального наряда, который был на ней, шнуровка располагалась на спине. Могла ли Анна знать, сколько неудобств ей причинит это платье… Ссутулившись, она сложила на груди руки и приблизилась к столу, где лежал медный колокольчик с деревянной ручкой. Только Анна хотела позвонить, чтобы позвать горничную, как в комнату вернулся Корф. Она дернулась, низко опустила голову. Между тем он плавно, словно кот, приблизился, осторожно приподнял ей волосы и откинул их ей на грудь. За минуту он справился со шнуровкой, затем развернул Анну к себе лицом, поглядел на нее пристально. А она боялась поднять на него глаза, щеки ее пылали. Она чувствовала себя столь неловко, что и думать забыла о мигрени. — Все верно, Анна, — тихо проговорил барон. — Догадались-таки, что в пути проще обходиться без корсета… Я сейчас закажу завтрак. Выпьем с вами чаю и отправимся… *** Прошла неделя. Более казусов с общей постелью не случалось. Гостиницы и постоялые дворы Анне и Владимиру встречались на пути уютные, с большим числом пустующих нумеров. Анна занимала любую из понравившихся ей комнат, а Владимир — соседнюю. И общаться им друг с другом стало гораздо проще. Между ними завязалась нежная дружба. Они пристрастились к чтению, и вечерами перед сном сходились в одной комнате, располагались за столом и читали вслух при свечах. У Владимира был очень приятный голос, Анна обожала его слушать и, ссылаясь на усталость или мигрень, уступала книгу своему хозяину, и он начинал читать. А после они обсуждали прочитанное, напивались чаю и расходились по своим комнатам. На десятый день путешественники сели в тарантас дальнего следования и вздохнули с облегчением. Во время остановки в одном из небольших городов Корф повел Анну к модистке, и у той оказалось несколько готовых платьев без шнуровки, пара изящных туфель и башмачки. Анне всё пришлось впору. Начало осени выдалось очень теплым, и верхней одежды пока не требовалось. После примерки Анна так и осталась в новеньком дорожном платье. Владимир, оглядев ее с ног до головы, удовлетворенно промолвил: — Превосходно! Сколько чувства было в этом коротком восклицании, сколько страсти! Когда Анна и Корф уже направились к выходу, он обернулся. — Э-э, девушке нужно еще пару ночных сорочек… Анна смущенно кивнула. Кровь бросилась ей в лицо. Как же она сама-то об этом не догадалась? Ведь ей которую ночь приходилось спать в одной нижней юбке… *** В дороге Корф, по обыкновению своему, был довольно общителен, почти весел и, вольготно расположившись на сиденье напротив Анны, рассказывал ей о выходках своих сослуживцев. Анну обычно скоро начинало клонить в сон, и Владимир заботливо укрывал ее пледом, а после долго глядел на нее, спящую, и предавался мечтам. Представлялось ему, как они с Анной доберутся до Парижа, как вместе выберут дом, и он пройдется с нею по комнатам, назовет при прислуге невестою… Протянет ей вольную грамоту, опьянеет от ее взгляда… Вспоминалось Владимиру, как Анна по ласковой просьбе его на днях старательно усыпляла его своим пением, как тихо сидела в кресле у его изголовья. Как от нее исходил аромат лишь ей одной свойственный, и аромат этот, и близость ее сводили его с ума. *** Как-то Анна проснулась на рассвете в одной из польских гостиниц и страшно сконфузилась. Напротив ее кровати на узенькой софе полулежал Владимир. Он слегка улыбался во сне и в полунаготе своей был прекрасен. На нем были одни лишь брюки, плед горкой темнел на полу, и Анна с минуту не могла отвести от барона взгляда. Неведомый доселе жар ударил ей в голову и опалил всё тело. Вскочив с постели, она оправила сорочку и вышла на балкон — прохладиться… Хорошо, что Владимир крепко спал. Наверняка он заругал бы ее и приказал немедленно вернуться в постель, а она не смогла бы больше уснуть… Пересекши польскую границу, остановились они вчера поздно вечером в Гданьске. В гостинице оставалась свободною лишь одна комната, и Анне с Владимиром вновь пришлось потесниться. Анна была неспокойна. В последнее время выбивала ее из колеи поселившаяся в душе нежность к своему молодому барину. От сего незнакомого прежде чувства замирало сердце, стоял ком в горле и слезились глаза… *** Через неделю путешественники были уже в Тильзите — небольшом городе в прибалтийском регионе Восточной Пруссии, что граничил с Литвой. На ночь остановились, по обыкновению, в гостинице. Ночь выдалась холодная, дождливая. Анна внезапно проснулась. Ее трясло от холода — печь уже выстыла, а одеяло каким-то непостижимым образом оказалось на полу. В смежной комнате горел свет. Анна встала, закуталась в шаль и, тихонько ступая, подошла к двери. Постучавшись, чуть приоткрыла ее. Владимир поспешно одевался. Расправив ворот сорочки, он облачился в редингот свободного кроя, сшитый по последней моде, который Анна присмотрела для него на днях в торговом доме Кёнигсберга. — Что-то случилось? — смущенно кашлянув, тихонько спросила Анна. Она так и застыла в дверях, будучи не в силах отвести от Владимира глаз. — Не волнуйтесь. Все хорошо. Вновь прибывшим помощь требуется… Пойду, спущусь… Позднее, позднее всё поясню, когда вернусь. Не волнуйтесь вы так!.. Вам холодно? Понимаю. Ложитесь скорее, закутайтесь хорошенько и спите. А я приду, растоплю, не хочется ночью звать прислугу, — торопливо проговорил барон и, придержав Анну за плечи, осторожно отвел ее в сторону и почти выбежал из комнаты. … Едва стихли его шаги, Анна бросилась к окну, разъединила портьеры. Над городом сгущался белесый туман, и иссиня-черное небо местами казалось серым. Фонари ярко освещали гостиничное крыльцо и площадку возле него. Из шарабана, запряженного хилой лошаденкой, Владимир вместе с возницею вынули инвалидное кресло, а следом за ним и грузного человека. Скорее всего, он был тяжело болен или совершенно лишен возможности ходить. Его усадили в кресло. Затем с шарабана сошла худенькая женщина. Она бросилась к Корфу, покивала головою и что-то сказала ему, по всей видимости, поблагодарила его за оказанную помощь. Тот отвечал ей учтивым полупоклоном. …Анна, услышав звук открываемой двери, притворилась спящей. Тем временем Владимир вошел к ней в комнату, затворил дверь, приблизился к столику, налил из графина воды, отпил. Затем Владимир попытался растопить печь. Но она стала вдруг сильно дымить. Дымоход оказался неисправен. Пришлось Анне перебраться в его комнату, где было еще довольно тепло и пахло дымом совсем слегка. Он настоял, чтобы Анна легла в его постель. Она послушалась, но ей, как обычно, не спалось. А Владимир был убежден, что Анна давно спит — так тихо она лежала. Казалось даже, что не дышала. Он несколько минут бродил по комнате, старался не шуметь, но старые половицы все равно скрипели под его ногами. Наконец он скинул сапоги и, не раздеваясь, прилег осторожно на кровать. Отвернулся к стене, затих… «Какой же он все-таки добрый… Людям помогает. И меня не домогается, хотя по праву хозяина волен делать со мною все, что душе угодно», — размышляла Анна, не сводя взгляда с прикорнувшего рядом Владимира. В окно глядела луна. Тикали часы в ночных сумерках, со двора доносились привычные звуки — уханье совы, шум подъезжающих экипажей, ржание коней, скрип рессор. Но непривычно тихо и тепло было на душе у Анны. В сердце затаилась смутная надежда. Она лежала, закутавшись в одеяло, пропитанное запахом Владимира, с закрытыми глазами и думала о том, что уже стала привыкать к тому, что вечерами ее хозяин ласков и весел, а по утрам — угрюм и молчалив. Она понимала, что в это время его лучше не трогать, ни о чем не спрашивать и не глядеть на него. А нужно просто молча следовать своему утреннему ритуалу, приводить себя в порядок за ширмой и с вежливой улыбкою на лице выходить к завтраку. Корф предпочитал завтракать и обедать в нумере и непременно в обществе Анны, а между делом любил обсудить с нею прочитанную на днях книгу или же почитать вслух газету. Иногда, замечая, что Владимир не в духе, Анна отваживалась его развеселить, но ее старания, чаще всего, оказывались напрасными. Корф молча поглощал еду, хмурился. А в пути Владимир оживал, и они вели неспешные теплые беседы, сидя в экипаже или рядышком на одном сиденье, или друг напротив друга… — Не спится вам? — вдруг раздался из темноты его голос, когда Анна имела неосторожность перелечь с бока на спину. Луна перестала светить, спряталась за тучи. Часы пробили четвертый час. — Не сплю, — полушепотом отвечала Анна. Он приподнялся на подушках, навис над нею. — И мне отчего-то не спится. Надо выходить из положения, Анна! Прошу вас, спойте-ка что-нибудь. Авось усну. И тревожить вас более не стану… — Извольте, барин… Когда Анна конфузилась, она всегда звала его барином. Со стороны могло показаться, будто она нарочно злит его, держит дистанцию, однако, это было не так. Не хотелось ей его злить… И она поправила подушки, улеглась поудобнее и запела цыганский романс. Сначала тихонечко, но с каждою секундой голос ее набирал силу. Корф замер. Душа его, сердце его отзывались на ее дивный мелодичный голос. В горле встал ком. И песня была такая печально-волнующая, про любовь. Про его любовь, про его страдания… А Анна словно почувствовала его состояние, и ей захотелось обнять его крепко-крепко и ощутить силу его любви, силу его страсти. Анна внезапно кончила петь. Не могла больше — голос у ней сорвался. Она протянула к нему руку, чтобы обнять, но в этот самый момент он вскочил с кровати, шагнул куда-то в темноту. По всей видимости, он наткнулся на стул, тот с грохотом упал. — Что такое? Осторожнее, Владимир Иванович… Анна встала, пробралась к комоду, нашарила спички и зажгла карсельскую лампу. Комната озарилась мягким светом. — Хорошо вы поете, Анна Петровна! — проговорил Корф, подходя к ней. — Проникновенно, сильно. Кажется, вы рождены для сцены… Но вы и сами не желаете идти по такому скользкому пути… — Вы и так всё знаете, — осторожно отвечала она. — Зачем спрашивать? — Ну… мало ли… — усмехнулся Корф. — А вдруг передумали… — Нет. Не передумала. — Вот и чудесно! Умница! Казалось бы, что мешало Владимиру воплотить в жизнь заветную мечту — сделать Анну своею и вздохнуть наконец свободно?.. Терпение его истощалось — он был молодым, горячим мужчиной. Однако Анна была его любимой женщиной, его идеалом, и ему хотелось, чтобы все прошло «по чину». Признание, вручение вольной грамоты, обручение, трепет ожидания и… венчание. И лишь потом… Он казался чересчур сентиментальным и странным самому себе, мучился, но не мог думать и поступать иначе… Владимир странность свою оправдывал тем, что очень ему хотелось, чтобы Анна полюбила его, чтобы он видел восторг, любовный блеск в ее чудных глазах. Пока что в них, увы, читался лишь страх и сквозила некоторая настороженность. Отдавать Анне вольную во время пути Корфу не хотелось. Мало ли что упрямице взбредет в голову… Воспротивится вдруг, станет требовать, чтобы он вернул ее отцу, отвез в Петербург. А так… едет и едет она с ним из послушания. Покладистая, почтительная. Вот доберутся они до Франции, и всё встанет на свои места, всё чудесно будет. Анна очаруется Парижем, их новым домом, вздохнет свободно, прижмет к груди вольную, бросится к нему в объятия… …Анна и Владимир провели остаток ночи за приятной беседой, расположившись вновь на его кровати, откинувшись спиною на подушки. Карельская лампа и свечи в позолоченном канделябре мягко освещали их молодые прекрасные лица и лежащие поверх одеял руки: изящные женские и крепкие мужские. Они тайком любовались друг другом… Корф, по обыкновению своему, рассказывал Анне об офицерских ночных посиделках у костра на Кавказе, а она вспомнила вдруг о бывшем наглом управляющем Корфовского поместья и о том, как однажды кухарка Варя огрела его сковородкой, и тот на время, кажется, потерял память. Владимир раскатисто засмеялся. — Что вы такое говорите, Анна? Наша Варя… по Модестовичу… прошлась сковородкой? Неужто правда?.. Так поделом ему!.. А за что ж на сей раз она его так, бедного? — притворно-жалостливым голосом спросил он. — Он… он украл у вашего отца деньги… прямо со стола. И попытался спрятать их на кухне… в шкафчике с ядами. А Варя рядом оказалась и догадалась обо всем, — едва сдерживая смех, пояснила Анна. — Чудак какой! Ой, ну чудак, право слово! — не мог угомониться Корф. — Нашел где прятать деньги! Точно память потерял, еще до Вариной сковородки… Я, кажется, припоминаю… Мне отец как-то сообщил, что сменил в поместье управляющего, а я даже не задумался о причине… Ах, вот в чем дело! Ха-ха-ха-ха… Не могу… Ну и повеселили же вы меня, Анна! Вернемся в Россию, я Варваре вольную дам! И неважно, что там мой отец подумает! «А мне не дадите, значит», — печально подумала Анна и сникла. У Корфа, глядя на нее, тоже переменилось настроение и он, резко отвернувшись к стене, сказал отрывисто: — Пора спать, однако! Покойной вам ночи, Анна! Вернее, утра… Анна переместилась на краешек кровати, укрылась хорошенько одеялом и приняла удобное ей положение, — благо в этой гостинице кровать была достаточно просторной, и они с Владимиром почти не мешали друг другу. Анна задумалась о том, что же ждет их в Париже и почти сразу уснула. А барон еще долго не мог сомкнуть глаз… Ближе к полудню он проснулся… мрачнее грозовой тучи. Анна тоже пробудилась ото сна. Пролепетала не то растерянно, не то испуганно: — Доброе утро… Барон, бросив на нее короткий, ничего не выражающий взгляд, проговорил с сарказмом: — Доброе?.. Неужели?! Не произнеся более ни единого слова, он рывком схватил со стула сорочку и покинул комнату, оглушительно хлопнув дверью. Анна потерла заспанное лицо, пожала плечами. Что-то нынче ее барин-спаситель особенно не в духе… Быть может, Владимира тревожит что-то? Или же ему нездоровится?.. Откинувшись на подушки, она зажмурилась, сладко потянулась и вполголоса пропела: Глядя на луч пурпурного заката, Стояли мы на берегу Невы… Вы руку жали мне; промчался без возврата Тот сладкий миг, его забыли вы… Послышался шорох. Анна раскрыла глаза и вздрогнула: в дверях стоял Корф и в упор глядел на нее. — Я уж заказал завтрак, а вы все в постели… Нашли время и место петь! Я тут подумал: не отправить ли мне вас обратно к моему батюшке? У него будете петь сколько вашей душе угодно! — Как пожелаете, барин, — склонила голову Анна. Что ж, если Владимир вновь решил обращаться с нею, как с крепостной, как со служанкой, она подыграет ему. И все же резкие перемены в его настроении в последнее время все более расстраивали Анну, по мере того как она проникалась к нему нежными теплыми чувствами. *** После ночи, проведенной с Анной в одной комнате, Корф признался себе, что ее чудное пение уже не приносит желаемого результата, что терпение его иссякло, и старался теперь как можно реже оставаться с нею наедине. О совместном чтении и вовсе пришлось забыть. Владимир даже порою жалел о затеянной им авантюре, о том, что фактически выкрал Анну у отца, словно вещь, повез ее в дальние страны. Однако отступать ему не хотелось. Между тем Анна не ошиблась: помимо всего прочего, Владимира уже с неделю беспокоил больной зуб. И с каждым днем боль все усиливалась. Если днем Корф еще как-то мог развлечь себя, то ночью боль казалась почти невыносимой, а он стеснялся признаться в этом Анне и тайком от нее полоскал зуб коньяком. Анна догадалась обо всем, когда однажды в радостном расположении духа без стука ворвалась к барону в комнату, чтобы показать найденного в фойе гостиницы крошечного щенка с презабавной мордочкой. Надеялась она, что это чудное создание развеселит Владимира, который с каждым днем становился всё угрюмее. Она застала Корфа стоящим у большого зеркала с широко раскрытым ртом. Анна поначалу не поняла, что же он там рассматривает. — А вас не учили стучать перед тем, как войти?! — заорал барон, обернувшись. И тут же лицо его перекосилось от боли, он схватился за щеку. — Простите, Владимир Иванович, я немного задумалась, — смиренно произнесла Анна и спустила на пол щенка. Тот, чихнув, подбежал к ногам барона и принялся его обнюхивать. — Что случилось? У вас зуб болит? Корф утвердительно кивнул. Анна подошла почти вплотную, одну ладонь положила Владимиру на плечо, а вторую прижала к его щеке. Он блаженно прикрыл глаза и удивился: боль почти отступила. Владимир приобнял Анну, вдохнул аромат ее волос. А между ними шнырял щенок, тихонько пища и норовя прокусить им ноги… — Нужно послать за доктором, Владимир Иванович, — прошептала Анна, пытаясь незаметно вынырнуть из его объятий, которые пугали ее сводящей с ума нежностью. — Вы — мой лучший доктор, — тихо отвечал Корф и уткнулся лицом в золотистые волосы Анны. Он не желал выпускать из объятий прелестное создание, способное одним лишь касанием унять боль. — Нет, нет, постой так еще немножко… Если бы ты знала, как измучила меня эта боль… Я терпел, терпел, полоскал коньяком… — О, какой же вы… Ну разве так можно? — пожурила хозяина Анна. — Отчего же сразу не послали за доктором? — Не люблю я этого! Не то чтобы боюсь… Просто терпеть не могу лечиться! Но вы правы, Анна, придется… Корф неохотно, с тяжелым вздохом, отпустил ее. Как он и ожидал, зубная боль, ноющая и почти невыносимая, тут же вернулась. Анна унесла из комнаты барона щенка и вернула его в фойе. А к вечеру прибыл местный доктор. Он долго мучил Владимира, пока не удалил его больной зуб. *** Анна сидела за книгой в соседней комнате в ожидании Владимира и с улыбкой вспоминала, как пожилой доктор позволил ей присутствовать при операции. Попросил ее посидеть в кресле в дальнем углу. Владимиру же он велел расположиться в кресле возле окна ближе к свету. Затем лекарь извлек из старого саквояжа кусок белой ткани, несколько странных металлических предметов и аккуратно разложил их на столе. Вскоре Анна почувствовала на себе умоляющий взгляд Владимира и без слов догадалась, что ей лучше удалиться… Теперь она в точности знала, что у Корфа тоже имеются свои слабости. Не любит он лечиться, смущается признаков недуга… И, тем не менее, искал у нее утешения, как младенец. Сколько же в нем противоречий! *** Анна некоторое время стояла за дверью, выравнивала дыхание. Наконец она осторожно постучалась. Дождавшись приглашения, вошла в комнату к барону. Корф лежал на кровати поверх покрывала, прижавши руку к щеке. — Все еще больно вам, Владимир Иванович? — тихо спросила Варя, несмело приблизившись, и замерла посреди комнаты. — Угу, — мрачно проговорил Корф и принял сидячее положение, указав Анне на кресло рядом: — Присаживайтесь, прошу. — Благодарю. Доктор рекомендовал прикладывать лед, — сказала она и встала у изголовья. — И я принесла его для вас. Ложитесь, Владимир… Иванович. Корф улегся, а Анна присела на краешек кровати и осторожно приложила кусок льда, завернутый в тряпицу, к его щеке. Владимир взял ее свободную руку и поднес к губам. — Благодарю, вы так добры, — проговорил он. Анна вспыхнула румянцем, тихонько отняла руку и начала было пересказывать Владимиру не так давно прочитанную ею историю про одного богатого, но страшно ленивого князя, который, несмотря на свою влюбленность в прекрасную даму, по старой привычке продолжал лежать на диване и уплетать кухаркины пирожки. — И что же случилось с тем упитанным князем? — улыбнувшись, спросил Владимир, тем самым помешав Анне удерживать лед на щеке. Ледяной кусочек выпал из ее рук, ударился об пол и отскочил под кровать. — Уж не умер ли он от обжорства? — Он умер от тоски и безделья, — печально отвечала Анна. Она встала, присела на корточки и стала искать лед. Владимир, тихо запротестовав, ухватил ее за руку и снова усадил на кровать. — Ох! Не хотелось бы мне такому князю уподобиться, — проговорил он все с той же улыбкой. — Вам сие не грозит, Владимир Иванович… Он нежно коснулся рукою лица Анны, она еще пуще покраснела, опустила голову, затрепетала вся… Испугавшись нахлынувших на нее чувств, она сорвалась с места и, лепеча извинения, выбежала из комнаты. «Он может подумать обо мне дурно! Ах, какие непристойные мысли одолевают меня, когда он рядом, когда он меня касается, — продолжала терзаться Анна, прикрыв за собою двери и припав к ним спиною. — Я едва не бросилась его целовать, так манили меня его губы, его руки… Ах, что же со мною делается?» Воспитанная в пуританской строгости русской гувернанткой, Анна имела весьма определенные понятия о девичьей скромности, о невинности, и была убеждена, что слабость к мужчинам позволено испытывать лишь замужним женщинам. Она и романы читала соответствующие. В них внебрачные связи порицались. Порицались и содержанки, и актрисы, одним словом, все женщины, вступившие на скользкий путь. Потому-то она и не хотела становиться актрисою, и лишь подчинялась старому барону, не смела его ослушаться. Анна знала, что станет рано или поздно чьей-то содержанкой, что она обречена. Анна торопливо спустилась в фойе, вышла на крыльцо, вздохнуть свежего воздуху. Картина пред нею предстала печальная. Вечерело, накрапывал дождь. Листья кустарников, насаженных вдоль сосновой аллеи, потемневшие от влаги, дрожали на ветру. Молодые стройные сосенки клонили к земле свои пушистые ветви, унизанные дождевыми каплями. Анне казалось, что природа грустит вместе с нею, а небо оплакивает ее невинность, ее душевную свободу. …После ухода Анны Владимир еще долго лежал на кровати, глубоко задумавшись. Мысли его, как и мысли Анны, были нерадостны. «Не воротиться ли нам в Россию? Анна чурается меня! Бежит от меня! Это дурной знак. Не суждено ей меня полюбить, а насильно мил не будешь, — вздыхал он. — Завтра же отправимся с нею в обратный путь… Отец наверняка уж смирился, а Анна свободна…»