Пьеса

      Прошло уже тридцать лет с тех пор, как меня поглотила Пустота. Я был на коне, на пике счастья, когда всего мира для меня не существовало — лишь Дин Винчестер и мысленный образ его брата и Джека, которые тогда были совершенно в другом месте. Я закрыл глаза, отдавая самого себя бесконечной тьме, и все, на что хватило ужасающего ума, вылилось в эту несчастную мысль:       «Ну вот и все».       Правду сказать, последние слова и последние мысли — не мой конёк, хотя, живя с людьми, я часто задумывался: а что стоит сказать перед смертью? Если рядом любимый человек, пусть слова предназначаются ему, а не умирающей душе? Или самовлюблённо рассмеяться, сказав: «Я прожил хорошую жизнь»? Что-то в этом духе, наверное. Чтобы уйти удовлетворённым финалом.

***

      Меня зовут Кастиэль. Ты, наверное, часто вспоминаешь меня здесь, в Раю. Я тоже думаю о тебе, и о Сэме, и о Джеке, нередко вспоминаю даже Кроули и Мэг… но мы никак не увидимся. Прости. Я не смогу сказать тебе о причинах такого решения, так что просто слушай: слушай, слушай и слушай, как слушал в Аду, когда я разрывал цепи, сковывающие твоё тело.       Дин, мой милый Дин! Я знаю, через что тебе пришлось пройти, ведь я слушал тебя день ото дня и пытался переубедить в обратном. А в какой-то момент понял: мы играли в этот спектакль Чака, и сами будучи в некоторой степени его создателями. Если бы я тогда, тысячи лет назад, не стал бы плясать под дудку Всевышнего, возможно, ни ты, ни Сэм не страдали. Потомки Авеля и Каина, тех самых, над которыми Чак первый испробовал сценарный приём под названием «братоубийство»…       Я знал твою судьбу наперёд и считал свящённым долгом сделать так, как задумано. Вселить в тебя Михаила и позволить ему сразиться с Люцифером — и плевать, как порабощенные человеческие разумы чувствуют себя там, глубоко-глубоко в сознании. Ведь ваши жизни быстротечны, что значит бабочка-однодневка по сравнению с жизнью многовекового дерева? Да ничего. Вы и бабочка — как песчинки в сильнейшей торнадо. Пропадёте вы, и ничего не изменится.       Как же я ошибался! Я все неправильно понял, и лишь потом, когда в мою голову стали закрадываться сомнения насчёт правильности ангельского плана, стало ясно — мы и есть то торнадо. Да, не бесконечное, зато какое сильное! Мы втроём против целого мира, мы втроём призваны, чтобы изменить его — снести по кирпичику и построить новый! Такой, где нет места Тьме и Свету, где правит только Выбор.       И первый выбор сделал ты, и не важно, по воли Бога или нет. Ты решил довериться мне и помог себя спасти. Себя, проклятого палача Ада. И я сделал второй ход — доверился в ответ. Человеку, которому было суждено столкнуться со мной и изменить как ангелов с демонами, так и все остальное. Ведь суть Винчестеров — переворачивать все вверх дном. А я здесь, на Земле, в Пустоте и Раю, чтобы направлять вашу неудержную силу. Как поэт, через чьи пальцы изливается на бумагу непослушная, но прекрасная пьеса. И каждый раз мне приходилось вырывать листы, присыпать песком и сжигать черновики!       Потому что… потому что до конца не понимал, что же есть выбор, как не веревка, на которой Бог хочет, чтобы мы повесились. И я считал выбор явлением, которые можно сжать крепкой ладонью, прижечь раскалённой кочергой и держать на коротком поводке.       Но вы доказали, что выбор, как и вдохновение, непокорен. И вы прямое тому доказательство, Дин и Сэм Винчестеры. Вы — олицетворение того, что подразумевается под словом «воля». И я даже не знаю, в ком её больше — в человеке, ни раз доказавшем, что Смерть ему не помеха, или человек, заставивший дрожать Бога и Дьявола?

***

      — Драматург — ты не Бог весть что, — улыбнулся мне Джек, когда я отложил заточенное перо, едва не уронив пару обсидиановых чернильных капель на плотную желтоватую бумагу.       — А они актеры, скажем прямо, тоже, — ухмыльнулся я, поворачиваясь. — Но ты же возложил эту миссию на нас, мой милый сын. Меня — как летописца. И их, как героев истории прошлого.       Улыбка застыла на восковом лице Джека. Его глаза запали, щеки побледнели. Юноша был истощён, но, тем не менее, ни разу ни на что не пожаловался. Он отдавал всего себя новому делу — делу буквально всей истории нового мира.       — А ты можешь написать что-то чисто про Дина, — предложил наконец Джек. — Раз уж тебе приходится выуживать из себя метафоры типа торнадо, чтобы придать драматичности нашей общей истории…       Я нахмурил лоб и не заметил, как прикусил пушистое пёрышко. Стоило попробовать. Быть может, слова пойдут от сердца, и я наконец объясняю самому себе, что на самом деле для меня значили Винчестеры. Особенно старший из них — Дин, чьё присутствие на Земле буквально меняло ход истории с каждым его шагом. Я же наблюдал за ним с самого рождения, оживил его, выудив из удушающих тоннелей Преисподней. И я умер за него, как сделал бы любой искренне любящий человек, ангел, даже демон — пускай считалось, что у демонов нет сердца.       — Спасибо, — кивнул я и вернулся к письму.

***

      Милый мой Изменяющий. Я знаю, как звучат мои слова, особенно, если я обращаюсь к одному тебе. Но раз уж пошло дело… ты никогда не задумывался о своём предназначении? Конечно, до встречи с Богом и последующей смерти. Чего ты хотел в будущем? Что, по твоему мнению, было судьбой? Умереть с арматурой в спине, прожить долгую жизнь до глубочайшей старости или, быть может, что-то ещё? Жить до скончания времён, умирая за этот мир и возвращаясь, чтобы снова спасти? Что же? Ведь я всегда считал, что твоя судьба — умереть, запертым в Михаиле, и дать сыну божьему полный контроль над ситуацией. Я предсказывал и писал об этом — Дин Винчестер, обманывающий Смерть, Дин Винчестер, вместе с братом освободивший Люцифера, падет из-за отчаяния.       Но помимо ума, во мне была ещё и слабость. Я всегда был умён и слаб, Дин. Слаб морально. Мне было важно подчиняться, а свободная воля, собственное мышление — нет, увольте! Я видел и знал слишком много, а может, чересчур мало, чтобы самостоятельно принимать решения. Ты же всегда был силён и слеп: ибо мог перевернуть мир и не увидеть, что ответ был под носом!       Ты так долго искал любви и, думая, что никогда не найдёшь её, все это время имел её в себе. Ведь как я уже говорил — ты самый любящий, заботливый и добрый человек, которого я встречал. И мы с Сэмом, Джеком и остальными отвечали тебе взаимностью. Думаю, даже отец тебя любил — по-своему, конечно, но любил, как любил твоего брата и твою маму. И больше места у них ни для кого не нашлось.       Я…

***

      Чернила запятнали бумагу, но отчего-то моя рука не перестала писать. Таинственная сила, истекающая из глубин моей благодати, заставляла это делать. И я писал, писал и писал, убеждая себя и Дина Винчестера, что вычерченные чёрным по белому буквы — истина истин.

***

      Я знаю, сколь безумно для тебя могут прозвучать мои слова, но послушай, точнее, прочти, если когда-нибудь увидишь эти записи. Когда наши взгляды впервые встретились, я понял, что же с тобой не так. Ты мой. Я понял, что ты мой, а я твой, и испугался, отверг. Вёл себя холодно, как статуя изо льда. Пытался подавить в себе первые признаки того торнадо, что ты пробуждаешь в людях.

«Но вдвоем мы-то целый мир, сотни нитей любых судеб. Нити вяжутся в новый строй, если это не мы, то кто же?»

      Не знаю, откуда в моей памяти эти строки… но они отлично подходят к тому, что сейчас на уме. Если не мы, то кто же, подумал я, когда позволил буре разразится в моем сердце. Меня одолели сомнения, и чувства привязанности, и долг перед человечеством. Потому что никто, кроме нас двоих не мог остановить Люцифера, а после Еву, левиафанов и прочих…       Но что слова мои — корм для птиц, для людей ни сытны, ни ценны. И что слова мои — сухой лист. Ведь невозможно, нереально передать ими то, что я чувствую.       Хотя я мог просто сказать: «Я люблю тебя, Дин», как перед исчезновением в лоне Пустоты. Я мог бы признаться, что хранил твой смысл…       И поныне его храню, как и любовь в своём сердце.