Чужие

      Тоска Мери МакИнтайр росла с каждым днем. Ей казалось, что без исполнения опер, написанных Темным маэстро, «Опера-Популер» чахнет. А вместе с оперой чахла и сама Мери. Мрачным днем, как раз получив свое скромное жалованье, девушка запаслась роскошными сладостями — макаронами, эклерами, безе и кусочком тирамису, прихватив два пакета сока, чтобы лучше утрамбовать все это добро в желудок, уселась на кушетке, решительно намереваясь насыпать на свое ложе килограмм крошек и потосковать без видимой причины. Но едва поднесла ко рту свеженький эклер, как дверь распахнулась, и на пороге возникла фигура Карла. Почему-то Мери он сейчас показался еще более сгорбленным и унылым, нежели обычно. Замешательство ее, впрочем, длилось всего несколько секунд, эклер с масляным кремом исчез, и Мери блаженно улыбнулась запаху ванили, ударившему ей в ноздри. — Мадемуазель МакИнтайр, — произнес Карл голосом настолько угрюмым, что Мери тут же забыла про сладость во рту. — Фто? — буркнула она, ускорив работу челюстей и уставившись на свои полные ляжки. Даже толстые, скорее. Но пирожные того стоят. — Мсье де Шаньи хочет видеть вас. — Почему ты такой угрюмый? — спросила она, совершенно не отреагировав на его слова и только потом осознала их смысл. — Мсье кто? Несомненно, ее память отреагировала на упоминание «де Шаньи» и все, что в ее сознании было с этим связано. Темный маэстро, противник Рауля де Шаньи в бою за Кристину, ныне призрак, печаль которого таят эти стены, или же плод ее романтического воображения. — Один из внуков виконта де Шаньи, который считается покровителем оперы. Он не интересовался ею, пока опера стояла заброшенная. — Очень деловой человек, — хмыкнула МакИнтайр и смачно вытерла руки о футболку, не стесняясь Карла. Но он был так озабочен визитом де Шаньи, что не заметил ее «жеста леди». — И чего он от меня хочет? Мсье Флорьен и герр Меркель там? — она подлезла к краю кушетки и спустила ноги, пытаясь обнаружить стопами свои тапочки. — Вы — примадонна, логично, что интересны ему… — Ох, ну хорошо, — всунув ноги в тапочки и взяв с пуфика, который все так же не позволял шторе двигаться, куртку, МакИнтайр понесла свой волшебный голос и жирные ляжки к покровителю «Оперы-Популер», на ходу «запихиваясь» эклерами. Примадонна — ни дать, ни взять… … Эдмунд де Шаньи принадлежал к тому типу мужчин, которые с одинаковым усмехом могут быть и злодеями, и героями. Высокий и широкоплечий, с усиками а-ля Кларк Гейбл времени Ретта Батлера (и, о чудо, усики эти ему шли), с черными волосами, которые чуть посеребрились у корней раньше времени и красивыми глазами темно-коричневого цвета, он хранил маску невозмутимого спокойствия. Фигура в антрацитовом плаще, от которого несло «брендовой» дороговизной и сдержанном сером костюме, высилась среди кресел. — Мсье, — негромко позвал Карл, когда они с Мери вышли из коридора. К ее глубочайшему сожалению, рядом с де Шаньи не было ни Флорьена, ни Меркеля. — Это мадемуазель МакИнтайр. С грацией охотника мсье обернулся, и по его взгляду можно было понять, что увиденное его слегка удивило и даже разочаровало. Бесшумными, пружинистыми шагами, он подошел к Мери и Карлу. Теперь его взгляд был холодным и расчетливым. «Деловой человек, — опять подумала Мери и почему-то ей стало гадко. В опере, полной историй и волшебства даже со всей этой грязью, пылью, мусором, в опере, которая дарила славу и забирала жизни, нет места деловым людям. Даже пыл Меркеля и Флорьена чуть поутих. — Приятно познакомиться, мадемуазель МакИнтайр, — его английский был безупречным, как и манеры, склонившись, он поцеловал руку Мери, которая, к ее невообразимому ужасу, все еще была в крошках. Подняв лицо и улыбаясь, притом весьма искренне, де Шаньи произнес, — вижу, вы тратите свой первый гонорар. — Взаимно, мсье де Шаньи, — Мери улыбнулась в ответ, но улыбка покровителя уже погасла, а улыбка Мери — непроизвольно вслед за ней. — Зовите меня Эдмунд, и, простите за дерзость, у вас на носу крем. Мери залилась краской и поспешила стереть следы ее преступления с лица в самом прямом смысле этого слова. — Извините, я не думала, что сегодня буду еще с кем-то видеться. — Да, я пришел без приглашения. Благо, я имею на это право. Увы, опера не представляла особого интереса, а у меня нет возможности наблюдать за нею. Покровитель — не более почетного титула, понимаете? Он без стеснения рассматривал Мери. Шустрые газетчики тут же провели между Мери (то бишь загадочной певицей) и его бабкой, Кристиной Даэ, уйму аналогий, отчего те казались схожими (вплоть до мифического шведского происхождения Мери). Реальность оказалась, кхм, чуток иной. Рауль де Шаньи оставил весьма подробное описание Кристины, поскольку она наотрез отказывалась фотографироваться, не желая, чтобы ее лицо могло принадлежать хоть кому-то. Описание то Рауль составил после первой брачной ночи и вряд ли кто-то когда-нибудь должен был его прочесть. Но Эдмунд прочитал. Несколько раз. Прежде чем идти смотреть на „новую Кристину“, новый и весьма вероятный источник дохода, он пытался связать слова, написанные мелким аккуратным почерком деда с тем, что видел на фотографиях в газетах. „До чего прекрасна моя Кристина! Мой соловей! Она мой ангел, но она запрещает мне так ее называть. Сейчас, когда она мирно спит на подушках и дышит спокойствием своей юности, я хочу попробовать описать ее, дабы навсегда этот день, счастливейший из всех моих дней, оставить рядом. Ее каштановые кудри разметаны по подушке, но несколько покоится на плечах, нежных и светлых, словно из тончайшего фарфора. Ее маленькие груди вздымаются при каждом вдохе, приводя всю мою сущность в невероятный восторг. Коралловые уста, такие желанные, едва приоткрыты. Ее плоский живот слегка прикрыт одеялом, но нежные тонкие ножки, которые я покрывал поцелуями, не спрятаны. Дрожащий свет от камина падает на ее плоть, заставляя меня…“. Дальше читать не стоило, дабы не портить впечатления о благочестии нравов прошлого. Отец рассказывал Эдмунду так же об огромных коричневых глазах, всегда наполненных печалью. Если отбросить восторг деда, можно понять, что его бабка была худощавой шатенкой с большими глазами и бледной кожей. Ничего общего с невысокой, весьма пухленькой Мери МакИнтайр, которая чем-то напоминала хоббита (и чего только Эдмунду о них вспомнил? Никогда не любил эти оторванные от реальности книги и фильмы, но лучше примера найти было невозможно) и запихивала в рот сладости. Если Призрак и впрямь избрал ее для того, чтобы передать почетный дар, то причины тому Эдмунд не видел. Он привык к обществу красавиц, потому что сам был признанным красавцем. Впрочем, он не слышал, как она пела. — Понимаю, — кивнула Мери, поплотнее запахивая кофту, хотя в этом, практически, не было смысла — одетая сверху, снизу на ней были только джинсовые шорты. Мери просто хотелось спрятаться от взгляда Эдмунда. — Но теперь господа вдохнули новую жизнь в это место! И тут, мадемуазель, явились вы — как глоток свежего воздух! „Чего же разглагольствуешь? — мрачно подумала Мери и, переминаясь с ноги на ногу, спросила. — Спасибо, но вы чего-то определенного хотели, мсье? Пораженный такой прямотой, Эдмунд опешил. Но, поскольку он деловой человек, быстро нашелся. — Вы не против поужинать на днях? — Зачем? — простодушно спросила Мери, отчего мсье опешил во второй раз. — Хотя, понимаю… Вы же деловой человек… — Да, я деловой человек, — перебил ее Эдмунд со смущенной, совершенно неискренней улыбкой. — И мне бы хотелось поговорить о делах. Но не здесь, я весьма уважаю атмосферу этого места. Здесь не делаются дела. Этой фразой он немного повысил свой авторитет в глазах МакИнтайр, хотя сам к этому не стремился. Притом она задумалась о том, что вкусности, которые собиралась есть она, съели, в свою очередь, почти все ее деньги. — Почему нет, полностью полагаюсь на вас. — Хорошо, — он улыбнулся, весьма холодно, но удовлетворенно. Мери поняла, что у этого человека имеется арсенал отточенных улыбок. — Сегодня в семь вечера я заеду за вами. Оденьтесь удобно, но со вкусом. — Ваше "на днях" наступило весьма скоро. Хорошо, — негромко произнесла девушка. Слегка поклонившись, Эдмунд де Шаньи своей грациозной походкой направился к выходу. Мери же стояла в недоумении. Она была достаточно умна, чтобы усмотреть выгоду, и слишком не меркантильной, чтобы не чувствовать стыда. К тому же, она не знала, что ей надеть. Со вкусом… знает он, какой у Мери МакИнтайр вкус. Со вздохом, девушка поплелась в свою комнатушку и на маленьких ступеньках остановилась, как вкопанная. В полумраке коридора, прислонившись к стене плечом, стояла немолодая женщина, но в то же время на ее лице, изрезанном неглубокими морщинами, как отражение, рябь на воде, проступало юное лицо со сверкающими глазами. Она плакала, слезы лились по щекам, а губы вздрагивали. — Кто он? — спросила она сквозь слезы. Белое платье с нежным кружевом напоминало саван, а в темных, с проседью, волосах, шелестела сухая красная роза. — Он каж6ется таким знакомым… — Эдмунд де Шаньи, — произнесла Мери. — Кто он…мне? — Кристина оттолкнулась от стены и направилась к МакИнтайр. — Скажи! — Не знаю, — девушку обдало могильным холодом, посинели все шрамы и губы. Тело начала бить крупная дрожь. Взгляд Даэ становился холодным, слезы высохли. — История не повторится вновь! Я не позволю! — О чем ты говоришь? — голос не слушался Мери. — Под своды песней ангела взлечу, Пусть крылья мне сожгут…-запела Кристина, но умолкла. Мери стало тепло и приятно. Она закрыла глаза, а когда открыла, стояла одна в коридоре, а перед ней лежало белоснежное кружевное платье, напоминавшее саван. От него исходил слабый запах роз и тонкий — дыма. Вздохнув, Мери подняла его, и ничего не смогла с непреодолимым желанием примерить — мягкое, теплое, нежное, почти невесомое… Прижимая к груди странную находку, девушка, хоть и на ватных ногах, все-таки планировала добраться до комнатушки.