Чужие

      В опере, до того момента, как Мэри МакИнтайр сюда приехала, постоянно царила тишина. Изредка ее разрезали вспышки несуразных звуков, доносившихся из оркестровой ямы и больше походившие на крики, кои можно услышать только в темницах, подвластных палачам. Неясно, то ли музыканты вконец забыли, как нужно обращаться со старыми инструментами, то ли сами инструменты, ушедшие на покой много лет назад, не желали возвращаться к своей утратившей былое величие жизни и лицезреть разруху величественного здания их дома. Опера запустела, слой пыли плотно укрыл крайние ряды багровых кресел, в половине лож обитали только крысы, которых никак не могли вывести, и пауки. За кулисами и на лесах поселился невидимый, но явственно ощутимый дух запустения, а стоны ветра, прорвавшегося сквозь двери гримерных, наталкивали на мысли о призраках… О да, здесь столько теней скользят по стенам, смотрят из потемневших от времени стекол, прячутся за старыми бархатными портьерами… И из пустой, но всегда убранной ложи №5. И кажется, будто грустные глаза наблюдают из гримерной с огромным зеркалом, некогда принадлежавшей госпоже Кристине де Шаньи, жене виконта Рауля де Шаньи, в девичестве — Даэ, сверкавшей на сцене в годы величия оперы и так внезапно исчезнувшей… Дух сказок и легенд пропитал каждый дюйм сцены, стоптанной ножками танцовщиц, пропахшей гримом и тальком, и навсегда на лицах атлантов и кариатид замерло выражение грусти, подчеркнутое гарью, осевшей во время пожара, которую не смогли отмыть окончательно несколько десятков уборщиц. Танцовщицы и танцоры, хористы и хористки — они казались чем-то чужим, словно среди розария вырос куст наглых сорняков… Даже новые хозяева — невысокий, почти лысый немец Отто Меркель и его компаньон, бывший дирижер из провинциальной филармонии, Жан Флорьен — были отчаянно чужими этому месту. Мука отражалась в больших глазах мсье Флорьена, когда он смотрел на умирающего «лебедя», коим представлялась опера, но все же он ничего не мог сделать. Его тонкая высокая фигура выглядела несуразно рядом с бархатными занавесами, а высокий дрожащий голос отвратительно скреб собой лепку на потолке и стенах… Мсье Меркель и того хуже — словно Шалтай-Болтай он бегал по коридорам без видимой цели, то и дело вытирая запотевающий лоб белоснежным платком с золотистой вышивкой, и невольно казалось, что он насмехается над угрюмыми темными стенами. Они оба, и Флорьен, и Меркель, хотели помочь театру — но ни один не знал, как, а поскольку желания изначально у них были разными, пока молчали. Да и со своими желаниями пока не разобрались точно — это были какие-то призрачные картины за горизонтом, лишенные четких очертаний и любых границ, поэтому было принято негласное решение поставить оперу, простенькую и легкую, чтобы проверить, стоит ли дальше планы строить. Быстро набрали труппу, пригласили уже немолодую скучающую диву по имени Мишель и двух солистов — Марко и Люсьена. В числе рабочих — художников, швей и плотников, в оперу попала и Мери. Это была бойкая девица из Лондона, ученица художественного колледжа, которая, как ей казалось, нашла неплохую работу на лето. Скорее, даже буйная девица, потому что ее отец был шотландцем, а мать — ирландкой, и ее сердце стучало с самого рождения в ритме безумных барабанов. Художницей, впрочем, Мери была посредственной — рисовать по команде не умела, то и дело портила небрежным взмахом кисти готовые картины. Но здесь это было не столь важно — безумные мысли в виде фей, сирен и блуждающих огоньков над высокими камышами обретали себя на огромных выцветших сводах, с которых не так давно соскоблили лики светлых ангелов и невинных пастушек. Тем более, что художников здесь было всего двое — Мери МакИнтайр, откликнувшаяся на объявление в интернете, и немолодой мсье Хилл Бувьи, появившийся однажды, притом, будучи не совсем трезвым, посему Мери никто не мешал переносить свои идеи и фантазии на полотна, казавшиеся ей безграничными. Из старых работников оперы, то бишь тех, кто был здесь до прихода мсье Меркеля и мсье Флорьена, известными новоприбывшим оказались двое — сторож по имени Карл, ссохшийся, но шустрый старикашка с цепкими серыми глазками, знающий всю наземную часть оперы как свои пять пальцев, и некто мадам Эва Жири, женщина лет пятидесяти, с каштановыми волосами, которых почти не коснулась седина и темными глазами красивой миндалевидной формы, неизменно одетая в темное приталенное платье. Эва держалась настолько хорошо, что могло создаться впечатление, будто это она владеет оперой, а не два странных господина, один из которых ни слова не знал по-французски, а второй напоминал муравья, стоящего торчком. Мери, познания которой в чужом языке были более, чем плавающими, все время штудировала самоучители и пыталась говорить как можно больше, отрабатывая устную речь. Жили работники в гримерных, оборудованных самым необходимым. Здесь почти всегда было темно из-за забитых окошек, а в панели, покрывающие высокие стены намертво, как казалось, въелся запах гари. Мери досталась упоминаемая уже гримерная Кристины Даэ, поскольку все, кроме нее, порядочно опоздавшей на раздачу «домов» из-за похода по музеям, спать рядом с потемневшим от времени, и, по слухам, проклятым, зеркалом, наотрез отказались. Девушка, хоть и любила сказки да позволяла себе мечтать, была человеком упрямым и рациональным. Она тут же перетащила чемодан в гримерную, теперь уже первая выпросила себе кровать с мягким матрасом и поставила на туалетный столик с выбитым зеркалом букет белых лилий, которые ей отдал разочарованный молодой человек, встреченный ею на мосту. — Почти как дома, — произнесла девушка, закончив минимальное благоустройство просторной, тихой гримерной, и взгляд ее невольно коснулся занавешенного темной, такой же, как и занавесы на сцене, тканью зеркало. Высотой оно было выше Мери, около семи футов, и от него веяло сыростью. Стоит признать, что ей стало не по себе, но подавив дрожь в зародыше, она отодвинула занавес, увидев сперва желтые пятна на зеркале, и только потом разглядев в нем себя. В этом желтоватом цвете она казалась какой-то дамой из позапрошлого века, несмотря на светлую футболку и джинсовые шорты. Светлые волосы чуть выше поясницы казались отлитыми из золота, светлая кожа с небольшой россыпью веснушек посветлела, исчезли небольшие недостатки и изъяны. И глаза, почти прозрачные, смотрели на нее неотрывно, словно чужие, как впервые увидели… Мери невольно отошла на шаг назад, отпустив занавес, тотчас скрывший ту, иную Мери. Несколько секунд она стояла в ступоре, потом мысленно отругала себя и покинула гримерную. В темном коридоре, сильно пропахшем пылью и гарью, она столкнулась лицом к лицу с высокой тучной дамой, от которой несло крепкими дешевыми духами. — Здравствуйте, — промямлила Мери чисто из-за приличия и попыталась обойти женщину, напрочь загородившую собой не такой уж и узкий коридор. — Ну-ну… - голос женщины был довольно высоким, но немного хриплым. «Если это и есть Мишель, то надолго ее не хватит, — промелькнула мысль, и девушка остановилась. — Посмотрим, как ты тут выживешь… - приходилось вдумываться и ловить каждое слово, чтобы понять быстро сказанные женщиной слова. — Это еще почему? — наверное, вопрос прозвучал несколько недружелюбно, потому что та посторонилась, позволяя Мери пройти. — Ты же не Кристина, — ответ, совершенно непонятный Мери, в котором плохо скрывалась насмешка. — Не Кристина, — Мери прошла мимо, вызывающе вскинув подбородок, хотя ничего не поняла, только предположила, что речь опять о зеркале. — Вы правы, не Кристина… На сцене царил полнейший хаос. Никто не знал, что ему делать. Мсье Меркель обессилено лежал в кресле на первом ряду, прижав к губам платочек, мсье Флорьен пытался кто-то сделать с приказавшей долго жить виолончелью, а хористы то и дело сбивались на распеве… — Они не знают, что им делать, — Мери стояла рядом с дверью в коридор в полном одиночестве и посему голос, раздавшийся совсем рядом, заставил ее вздрогнуть. — И у них нет партитур. Эва Жири говорила на безупречном английском, не отрывая безучастного взгляда от растерянного лица мсье Флорьена. — Они думали, что нашли золотую жилу, — пожала плечами Мери. — Но все не так… — За все надо платить. Им бы поставить что-то необычное, — продолжала Эва, не заметив, казалось, Мери. — Как тогда, при Кристине… — Какой Кристине? — Мери переминалась с ноги на ногу, пытаясь не слушать рваные фрагменты распевки. — Даэ…оперы, написанные для Кристины — прекрасные… мне рассказывала моя прабабушка, Мег. — И где же они? — опять вопрос ради приличия. Мери было не очень-то интересно слушать про бабушку этой статной женщины. — Не знаю, — Эва перевела взгляд своих темных глаза на Мери, помолчала несколько секунд и произнесла негромко, — в подвале…когда его затопило, много всего осталось там — костюмы, инструменты, партитуры… — Они, вероятно, уже сгнили, — старик Карл подошел незаметно, держа руки в карманах старой жилетки, — там так сыро… что через комнаты просачивается эта сырость, грозит утянуть. Вблизи он выглядел еще меньше, волосы его были аккуратно зачесаны назад, но на висках то и дело выбивались пряди. Он был ростом ниже Мери, и уже тем более ниже Эвы. Стоял, и его выцветшее морщинистое лицо казалось куском старого пергамента, на котором чьей-то мастерской рукой выведены черты некогда миловидного мужского лица. Мери стало не по себе. Она осторожно шагнула в сторону, за занавес, пытаясь отгородиться от Эвы и Карла. На маленьком столике с подбитой ножкой лежал фартук, тюбики с краской и большая палитра, кисточка была всего одна. Точнее, одна в нормальном состоянии, и еще три почти сухие, рисовать которыми не представлялось возможным. Рядом стояла лестница, старая и ржавая, прислоненная к стене, а на сводах, покрытых старой, местами облупившейся лепкой, сияли яркостью венецианские карнавальные маски на фоне темного неба. Мери было трудно одной, без страховки, когда под ее весом скрипело железо и предательски подрагивало, казалось, само здание, недовольное новыми образами, покрывающими его измученное тело. Завязав фартук, положив в большой карман кисть, тюбики, Мери взяла палитру и подошла к лестнице. Холодок прошелся по ее спине, пощекотал обнаженную шею и нырнул между ребер, куда-то под солнечное сплетение, копошась там заставляя сердце биться учащенно. Нет, Мери не боялась высоты. Она боялась предательской смерти, затаившейся между железными ступенями, покрывшимися ржавчиной. Страх был глуп и необоснован, но он был, и ощущала его девушка слишком живо. Медленно вдохнув несвежий, спертый воздух зала, который не могли разбавить даже врывающиеся сквозь открытые двери и окошка порывы ветра, Мери принялась осторожно подниматься. Казалось, что к ней приковано всеобщее внимание, всех интересует, удержится или упадет… но всего одного взгляда хватило, чтобы увидеть безразличие, царившее вокруг. Хористы топтались внизу подле невысокой светловолосой женщины с идеальной фигурой танцовщицы, мсье Меркель все так же возлежал на кресле, мсье Флорьен, скинув пиджак, осторожно зажимал струны виолончели. Эва Жири, властно сложив руки под грудью, смотрела вперед, на противоположный ее взору ряд кресел, обитых красной парчой, и слушала негромкое щебетание Карла. Как показалось Мери, выражение строгого, но от того не менее красивого лица Эвы с каждым словом становилось все более задумчивым, а после даже тревожным. Девушка замечала все это, медлила, пытаясь остаться как можно ближе к сцене, к теплому паркету, который ее покрывает… на миг перед ее глазами пронеслась ужасная картина: она, Мери, в луже крови, длинные золотистые волосы разметаны в разные стороны и пропитаны кровью, большие голубые глаза распахнуты донельзя, утратившие живой блеск, но сохранившие выражение глубочайшего удивления, скулы обострились, тело кажется сломанной шарнирной куклой — и девушка вздрогнула, сильнее впившись пальцами в железную ступеньку лестницы. И здесь же, ощущая, как боль медленно вливается в нее, ползет по венам от руки к мозгу, готовясь пронзить собой сознание, Мери словно наяву, как только что сцену своей трагической гибели, увидела мужчину с безобразным лицом, накрывающего себя черным плащом и двух влюбленных, покидающих странное место, где царил мрак, подчеркнутый дрожащим дыханием свеч. Картина оказалась настолько яркой, что Мери боялась шевельнуться, сохраняя в памяти мельчайшие детали… — Эй, — донеслось снизу, прорываясь с трудом в голову девушки, — мадемуазель МакИнтайр, все в порядке? — Что? — Мери не знала, сколько времени прошло от вопроса до ее ответа. Может несколько секунд…а может несколько минут. — Вы поранились? — снизу, стоя рядом с лестницей, на нее смотрела Эва Жири. А откуда-то сверху на светлый стоптанный паркет капали багровые капли. Мери удивленно посмотрела на свою левую руку, с неистовой жаждой жизни впившуюся в опору. Отняла ее и увидела огромную рану, разделяющую светлую, но довольно широкую для девушки, ладонь. Кровь аккуратно проделала себе путь меж пальцами и продолжила мерно капать вниз. — Я…да…да, — пробормотала Мери, но не спешила спускаться. Ей казалось, что тогда из памяти исчезнет эта драматическая картина, которая сейчас словно выгравирована перед ее мысленным взором. «Я ее нарисую…сейчас, хоть примерно.быстрее, — позабыв о страхе, невзирая на боль, девушка начала искать нижнюю ступеньку, потом следующую…и следующую. На полу, неосознанно радуясь твердому полу под ногами, она бросила ошалелый взгляд на Эву Жири. — Я знаю…я видела, — в больших голубых глазах загорелся огонек и Мери, держа перед собой пораненную руку, почти бегом направилась к коридору. …Тонкие линии, проведенные небрежно, но почему-то невероятно аккуратные и четкие. Остро заточенный карандаш скользил по плотной бумаге легко, словно рукой Мери управлял кто-то другой. Левая ладошка перестала кровоточить, а одна их хористок, Бэлла, перевязала рану. Но Мери не смотрела на Бэллу, не смотрела на ни на что, кроме листа, быстро покрывающегося обретающими четкость узорами… Вот он, мужчина в с безобразным лицом, накрывающий себя плащом, а у его ног лежит маска, свет факелов озаряет спины удаляющихся молодых людей. Свет чуть подрагивает, когда его касается ветер, царящий в этой обители мрака и печали, и мягкими волнами ложится на воду, окружающую небольшой островок, ставший обителью монстру в человеческом обличье… Мери не умела так рисовать, но сейчас у нее получалось. Ее мысли обретали форму куда лучше, чем до этого…а сердце колотилось, словно птица в клетке, и казалось, что вместе с тем, как образы вошли в ее мысли, они опутали и ее душу. Безумие, подстрекаемое печалью, сочувствие этому безобразному созданию и неясная ярость от короткого взгляда на покидающих этот подземный мир… — Это Кристина и Рауль? — голос Бэллы прозвучал над ухом у Мери и она вздрогнула, потеряв ровность дыхания. — Кто? — недоуменно переспросила девушка. Она даже подняла взгляд на бледное лицо Бэллы, на ее маленькие зеленые глаза и аккуратный острый носик. — Кто? — Виконт де Шаньи и его жена, — пояснила хористка таким тоном, будто разговаривает с ребенком об элементарных вещах. — Ходили слухи, что они сбежали от Призрака… А он жил в подвале, — потом пожала плечами. — Но это всего лишь слухи. — Даэ? — предположила Мери, отложив в сторону карандаш и взглянув на перебинтованную руку. Казалось, что девушка не только впервые увидела рану, но и о существовании конечности не догадывалась. — Да, дочь шведского скрипача, — вдруг она хохотнула, взмахнув темно-рыжими кудряшками, — брось, Мари. Это же легенда сего здания! Ее невозможно не знать. — Но я не знала. Вероятно, что-то в словах Мери, в ее растерянном взгляде и чуть приоткрытых губах, с которых не мог слететь немой вопрос, заставило Бэллу запнуться. Она прекратила смеяться и пристально посмотрела на девушку. — Ладно, поговори с Эвой Жири, ее род связан с этой оперой и сказки она знает лучше всех…если тебе интересно, конечно. Девушка стала ровно и повернулась спиной к Мери. — Здесь — бинт и йод, а так же какая-то мазь, — проговорила Бэлла, — не знаю, нашла в аптечке. Названия нет, но вроде заживляющая. Не представляю, как ты умудрилась так руку распороть-то… — Ну, это явно один из моих великих талантов, — Мери улыбнулась, не оборачиваясь, и с какой-то тоской посмотрела на рисунок перед собой, на тонкие четкие линии, аккуратные тени, создающие мрачную атмосферу одиночества и грядущего запустения.Как будто этот мужчина, склонивший свое лицо, пытаясь укрыть его от всех, держал на себе что-то невероятное, тяжелое и огромное…и вместе с ним исчезла опора… «Бред, — Мери резко встала, не отводя взгляда от рисунка. Бэлла уже стояла у двери, собираясь оставить ее в комнатушке, пропитанной запахом йода и сыростью, которая выползала из-за зеркала, касалась обнаженных икр девушки и обволакивала добротный, но хлипкий пол, скрипящий от шагов даже миниатюрной Бэллы. — Кстати, красивые розы, — фраза из другой реальности. Совершенно чужой. В той реальности все было иначе. Там была странная рыжеволосая девушка с яркими зелеными глазами, стоящая у двери, чей облик выхватило пожелтевшее от времени зеркало, и тотчас вернуло его в позапрошлый век. Там, а не здесь был роскошный букет красных роз в вазе, где час назад благоухали белоснежные лилии. И там, а не здесь, была эта странная сырость. Смешанная с терпким запахом гари… Это было там, а вот Мери была здесь. Она стояла, прижав руку к изогнувшимся изумленно губам и смотрела на букет. — Розы… - беззвучно прошептала она, а где-то подле сердца, чуть ниже и правее, начинал бурлить комок все нарастающего гнева. «Чья это шутка? Глупая шутка! Где мои цветы??? — Мери вспыхнула мгновенно, но тут же погасла. Стоило один раз взглянуть на зеркало, пожелтевшую плоть которого оголил порыв ветра, ворвавшийся сквозь открытое окошко под самым потолком. Снова она, как на старой фотографии… Мери вздрогнула, метнулась к зеркалу и плотно занавесила его. Для пущей уверенности даже подперла табуретом и пуфиком от туалетного столика. Потом стояла несколько минут почти не двигаясь, пытаясь наладить сбившееся дыхание. «Да что такое…новая обстановка, ничего ведь не происходит…чертово зеркало, зачем тут жить согласилась?.. — в ее мыслях повисла тягостная тишина и теперь девушка могла взять себя в руки. — Таааааак…хватит киснуть, ты — человек. И все тут тоже люди. Кто-то спер твои цветы и оставил здесь розы. Дурак, иначе не скажешь. А теперь ложись и отдыхай… ты хорошенько своей кровью окропила сцену». Повинуясь мысленному голосу, Мери направилась к своей импровизированной койке и опустилась на мягкое одеяло. Отчего-то девушке казалось, что за ней следят, но теперь она могла управлять собой. «В старых зданиях у стен есть и глаза, и уши, — подумала она напоследок, перед тем, как снова ощутить легкий укол в разрезанной ладони и позволить себе закрыть глаза. Хм, показалось, или пуфик сдвинулся с места? Чушь, показалось…