Чужие

      Утро пришло неожиданно и резко. Оно ворвалось в гримерную Кристины Даэ порывом парижского ветра, смахнуло слой пыли с туалетного столика и зеркала, попутно сорвав тяжелую портьеру, которая с грохотом опустилась на пол, опрокинув пуфик и задев какой-то полупустой ящик, стоявший рядом с зеркалом. На миг на желтой глади проступило влажное отражение, будто выгравированное изнутри — девушка, спокойно спящая, лицо ее лишено тревоги и печали, но по нему рябью бегут мелкие темные трещинки. Легкая тень омрачает отражение и кажется, что зеркальная гладь содрогается, будто ее ударили. — Кристина…- шепот, крадущийся по полу и мирная маска тут же слетает с лица девушки. Глаза широко распахнуты, губы плотно сжаты, а рука шарит по мягкому пледу, словно там лежит что-то, способное ее защитить от невидимого вездесущего шепота. Она не Кристина. Здесь нет Кристины, она ушла много лет назад. Мери громко выдохнула. Сердце бешено колотилось, глаза начали слезиться. Шепот исчез. — Это всего лишь сон. Сон и моя бурная фантазия, — девушка привстала на локтях и тут же скривилась от боли. Сквозь бинт проступала багровая полоса, а голова гудела так, словно Мери не спала спокойно всю ночь, но находилась в дичайшем пьяном угаре. Утро пришло неожиданно и грубо. Мери не была к нему готова. Она встала, потянулась и резко согнулась от боли в спине, видимо, так реагировала на новое спальное место. Еще раз потянувшись, теперь аккуратней и помедленнее, девушка подошла к столику. На нем, как и вечером, высился букет роз. Вполне реальный. Мери даже зачем-то пощупала бархатистые лепестки, нежные и прохладные, понюхала, странно, как еще не пожевала. Потом, с каким-то недоверием посмотрев на большую дорожную сумку, потянулась к «собачке», расстегнула молнию и достала оттуда пакет сока и упаковку кукурузных хлопьев. Пора бы и поесть. Да, пора бы, но аппетита не было. Она гоняла хлопья по пластиковой тарелке пластиковой ложкой, пока, наконец, одна из капель апельсинового сока не брызнула ей прямо в глаз. Мери замычала, принялась тереть глаз тыльной стороной ладони. Вчера она, может, и получила производственную травму, но работать все равно нужно. Тем более что работа не пыльная, приятная, и здесь девушке рисовать куда проще, чем в школе или даже дома. Оставив почти нетронутый завтрак на столике, Мери надела на шорты старые спортивные брюки, накинула отцовскую рубашку, отсутствие которой он вполне мог и не заметить, фартук и потянулась за резинкой в сумочку. Но ее любимой, простой черной резинки с бусинками, на месте не оказалось. Поморщившись, девушка достала заколку и прихватила волосы на затылке. Рабочий день начался, а она еще носа из комнаты не высунула. Ее подкупала тишина, царившая в коридоре. Наверное, из-за того, что гримерка находилась на половину уровня ниже, чем сцена, здесь почти всегда было тихо, и казалось, что ты в театре совсем один. Мери покинула комнату, на ходу завязывая фартук, в кармане которого стучали тюбики из-под акриловой краски. Но когда она вышла на коридор, ожидаемые звуки голосов не появились. По-прежнему царила холодная и влажная тишина. Запах гари бил девушке в ноздри, и почему-то несколько десятков метров, которые отделяли ее от двери, ведущей за кулисы, показались ей переходом через Альпы, если не походом в Мордор. Становилось тяжело дышать. Слабость наполняла ее, как бывает от большой потери крови. Ей хотелось упасть, чтобы сохранить хоть часть сил, и ползти назад, в эту гримерку, где хотя бы стены могут защитить тебя… Стоп, от чего защитить? Мери попробовала сосредоточиться на своих ощущениях. Тяжесть в ногах, усталость, сбитое дыхание. Она вроде не пробегала марафон в последние несколько часов. Прижавшись к стене спиной, МакИнтайр быстро заморгала, будто пыталась настроить зрение. Руки беспорядочно шарили по жестким доскам, которые чувствовались сквозь стертую и прогоревшую обивку. «Что со мной такое? — думала она, а перед глазами возникал светлый образ. Женщина. Немолодая женщина с тоской в глазах. Она вышла из гримерки и направилась к Мери, быстро и неслышно. Ее волосы развевались так, будто в лицо бил сильный ветер. — Ты… — голос женщина разливался по коридору. — Ты… Казалось, художницу она не замечает. Но вот, поравнявшись с ней, вдруг остановилась, повернула голову и упала…прямо на Мери. Ее шепот „Ты“ продолжал звучать. Девушка знала, что нужно подхватить падающую, а у нее не было на то сил. И вот, вместо удара пришло только касание теплого ветра, совершенно не такого, как гуляет по этим коридорам. Мери зажмурилась. В себя ее привел резкий голос Эвы Жири. — МакИнтайр, что стряслось? — женщина держала ее за плечи, стряхивая, как только что постиранную тряпичную куклу. Слабость исчезла. Стало легче дышать. Только запах гари не исчез. — Ни…чего, — Мери смотрела перед собой, в глаза мадам Жири, и старалась скрыть свое смятение или даже испуг. — Ну ладно, — снисходительно произнесла Эва Жири, — давай быстрее. У тебя, может, и не срочная работа, но делать ее тоже нужно. …Мери МакИнтайр опять стояла под самими сводами потолка, расписывая ангелочков, напоминающих о мастерах итальянского Возрождения, и не могла сосредоточиться. Но причиной тому были не ее галлюцинации и не боль в руке. Даже ее разум, совершенно не подкованный в музыкальном плане, понимал всю ничтожность попыток заставить Мишель петь арии, которые расхвалили на весь Париж Меркель и Флорьен. Ее голос был очень высоким, к тому же, как бы это описать, „пропетым“. Два часа художница слушала, уже сама запомнила мелодию и текст, который, почему-то, был на английском. — Еще раз! — мсье Флорьен дирижировал сам, поскольку был убежден, что никто лучше него не сможет. Возможно, он был прав, если учесть, что оркестр состоял почти полностью из молодых выпускников и совсем уже старых музыкантов, которые место свое либо не нашли, либо уже потеряли. Еще один раз. Опять стихи будут летать рядом с Мери на этой высоте, будто пытаясь убежать от реальности. Сейчас ей очень хотелось быть, как Микеланджело — лечь и лежать на спине, потому что шея от постоянного напряжения, ныла невыносимо. „Как же случилось, мой ангел, Что власти твоей вышел час. Как же случилось, мой ангел, Что время нещадно для нас. Простишь ли когда-нибудь, ангел, Ты глупость мою. Я слаба. Давно поняла я, мой ангел, С тобою могли б небеса На землю спуститься. О, ангел, Тоскою полнится душа! Мой ангел, Теперь вновь к тебе я пришла. Прости же теперь меня, ангел. Прости и в объятья твои, Позволь мне вернуться, мой ангел. Чтоб наши сплелись вновь пути. Стою пред тобою, мой ангел. Стою и молю о любви!“ Знакомый мотив. Знакомые стихи. Знакомое исполнение. Песня писалась для более низкого голоса, а исполняет ее едва ли не колоратурное сопрано. Мери закусила губу, удивившись своим мыслям. А могла бы она спеть? Конечно, она ведь ходила на кружок в старшей школе, но учитель рассказывал ее, что такие голоса сейчас не в моде. Что он подразумевал под „такие“ не уточнялось. „Простишь ли когда-нибудь, Ангел. Ты глупость мою. Я слаба, — пропела негромко Мери, и внизу это отдалось лишь негромким вокализом, на который никто не обратил внимания. Да и сама Мери не обратила — вполне нормальным является ‚напевание‘ песни, которая уже сидит в голове. Мишель молчала, переминаясь с ноги на ногу. Она утратила свою прежнюю уверенность, выглядела мрачной, даже немного униженной. Ей трудно смириться с тем, что ее время проходит. И в то время, как некие примы сохраняют голос до глубокой старости, ей, Мишель, это не удалось. — Еще раз! — мсье Флорьен помассировал виски указательным пальцами, тяжело вздохнул. — Мишель, попробуй мягче! Не мне тебя учить! — Я не могу! — Мишель развела руками. Также ей было неприятно, что от нее требуют то, чего она сделать не может. — Все возможно, Мишель, — мсье Флорьен внимательно посмотрел на музыкантов, держащих в руках старые инструменты. — Никто не слышал этих песен. У тебя было достаточно времени, чтобы подумать, как использовать твой голос. Ты должна жить ролью! Не думал, что скажу это, но ноты не главное! Повисла тишина. Мишель шагнула к краю сцены и надула тонкие губы. — У вас было достаточно времени, чтобы найти еще одну певицу, — с вызовом произнесла женщина. — Если я не устраиваю вас, то найдите другую! Проблемы возникнуть не должно. Не должно было бы возникнуть. Ведь довольно часто партии исполнялись теми, кто обладал голосом иного диапазона. А Мишель просто не могла. У нее не получалось. — Мишель… — мсье Меркель упал на кресло, вытер лоб платком. — Ты же сама знаешь, что все неприятные совпадения, которые могли случиться в этом году, случились в этот месяц. — Не нужно было спешить! — Мишель снова ощутила ее силу и власть, которую подарил статус примы Парижской оперы. Мери, там, наверху, становилось неприятно это слушать. Она обронила тюбик с краской. Ровно секунду тюбик летел, а потом громкий стук отдался эхом по залу. Все замолчали. Мишель, все еще ‚на крыльях‘ своего превосходства, которое подарило ей молчание хозяев, громко воскликнула: — Зачем было тащить рисовальщицу из другой страны. Она и петь должна, и плясать за те деньги, в которые обошлась. Мери это услышала и ей стало обидно. Ей не платили. Разве что перелет из Лондона в Париж. Краски не в счет, а кисти и вовсе были ее собственными. Возможно, пока не платили. Но факт остается фактом. Мишель получает деньги за то, чего не может сделать. А ей же, Мери МакИнтайр, не заплатили ни монетки, и она свою работу делает (может и не идеально, но хорошо). На девушку смотрели три пары глаз, будто она и впрямь должна танцевать, петь, а заодно еще и кормить всех, кто есть в театре, раз такое дело. Нужно спуститься вниз и поднять тюбик. Но так не хочется…. Медленно, тщательно выискивая ногами ступеньки, Мери спускалась вниз. Рука снова начинала неприятно ныть, хотя Мери почти ей не касалась лестницы. Когда, наконец, она двумя ногами ступила на твердый паркет, облегченно вздохнула. — Ну же, спой! — насмешливо произнесла Мишель. И вдруг Мери стала наполняться отвращением к ней. Около сорока — для женщины не возраст, но есть такие женщины, что увядают быстрее других. Мишель, несомненно, принадлежала к роду тех несчастливиц. Темные круги под глазами, выкрашенные в цвет меди волосы, морщинки, что залегли в краешках тонких, с красивым изгибом, губ. Вероятно, когда-то у Мишель была отличная фигура, а сейчас она была полной, как величественная дива, да только величия в ней мало. И это насмешливое выражение только подчеркивало все неприятные черты ее внешности. Кажется, она сразу восприняла Мери, как свою соперницу, еще при встрече в коридоре, а теперь решила возвыситься за ее счет. — А вот и спою, — с вызовом бросила МакИнтайр, сглотнув. Чтобы она не говорила, а ей стало страшно, коленки задрожали и, несомненно, мсье Флорьен и мсье Меркель это видели. Оставалось надеяться, что не видит Мишель. — Терять-то мне все равно нечего. Я же НЕ певица, — Мери говорила медленно, по-французски. И, как ей казалось, с отвратительным акцентом. — Ну что же, — мсье Флорьен махнул рукой, тут же начиная массировать левый висок и тяжело вздохнув, — пойте, мадемуазель МакИнтайр. Мери вдохнула воздуха побольше, открыла рот и замерла, прокручивая мелодию в голове. Она постоянно подпевает колонкам. Это почти так же. Представь, что подпеваешь любимой песне, песне, которую знаешь наизусть. Задумавшись, Мери не сразу поняла, что молчит. К реальности ее вернул смешок Мишель. — Как же случилось, мой ангел, Что власти твоей вышел час, — Мери боялась, что ей не будет хватать воздуха, но внезапно почудилось, будто дыхание стало ненужным. Она смотрела перед собой, но ничего не видела. Она не видела, как ползут вверх тонкие темные брови Мишель и вытягиваются лица мсье-хозяев. Она не видела и того, как перед сценой появились Эва Жири с Карлом и то, как нервно мадам Жири теребила кружевной манжет своей блузки. И — что самое странное — Мери не слышала своего голоса, слова покидали ее, а после превращались в тишину, словно кто-то их воровал. — Стою пред тобою, мой ангел. Стою и молю о любви, — последнюю строчку она вывела таким пассажем, который шокировал мсье Флорьена. Он стоял неподвижно, так и не отняв руки от виска, смотрел на девушку, тоже стоящую неподвижно на сцене и прикрывшую глаза. — Мадемуазель МакИнтайр, почему вы не говорили, что умеете петь? — голос мсье Меркеля, на ломаном английском, едва достучался до разума Мери, который опять наполнялся туманом. Только теперь этот туман был приятным. — Что? — она невольно вздрогнула. В горле першило и очень хотелось пить. — Петь, — повторил мсье Меркель. — Вы умеет петь, почему не говорили нам об этом? — Потому что не умею, — она растерялась, часто заморгала. — Я пела в детстве, потом подевала… Но только для себя.  — Но, тем не менее, ты прекрасно спела! — мсье Флорьен, казалось, не верил своим словам. — Да бросьте вы, это-де несерьезно, — Мери нервно засмеялась и неосознанно перешла на английский. — Мне просто стало обидно, что обо мне так говорят, но не более… Не мог же во мне проснуться талант! Оперный голос не берется из воздуха. — Возможно, он всегда был, — Эва Жири стояла бледная, как полотно. Неясно, что ее напугало, ведь ничего не произошло. — Может быть, — кивнула МакИнтайр. — Но разве этого не маловато? — Тебе страшно, — улыбнулся мсье Флорьен. — Это поправимо, главное, чтобы голос не дрожал. Коленки можно спрятать за платьем. Может, ты и не настолько идеальна, как нам хотелось бы, но лучше, чем-то, что мы имеем. Мишель хранила молчание. Внезапно она развернулась на каблуках своих аккуратных туфлей и зашагала прочь. Все тоже замолчали. Ее не пытались удержать или даже окликнуть. ‚А стоило бы, — мысленно вздохнула Мери, но ничего не сказала. …Опять этот туман. Он обволакивал все вокруг Мери МакИнтайр в тот вечер, когда должен состояться ее дебют. Да и все предыдущие вечера были не лучше. Платье, которое наскоро смастерила швея, оказалось тяжелым и неприятно шелестящим. Каркас юбки нашли в одной из гримерок — он был железным. Мери едва могла двигаться, а нежно-розовое платье пришлось одевать через голову (и то не сразу, поскольку ее пышный бюст не желал слушаться и покоряться тесному хлопку). Платье сшито из самой дешевой, но красиво выглядевшей ткани (красиво выглядевшей из зала). Мери знала, что ее имени нет на афише. Там вообще нет имен. Еще Мери всего раз пела с Марко и Люсьеном, а посему оставалось надеяться только на саму себя и свою память. Оставался дикий страх сцены, коленки дрожали с самого утра, но каркас платья был ей опорой. Мсье-хозяева, похоже, не скупились на две вещи — рекламу и живые цветы. Цветы были нужны для того, чтобы оживить мрачную-полумертвую атмосферу зала. Получалось, честно говоря, не слишком хорошо. Вероятно, как раз из-за этой мрачности, некой готичности, многие из посетителей были людьми молодыми, довольно своеобразно одетыми. Ложи занимали же люди постарше, явно прибывшие по приглашению. Пустовала только ложа под номером пять. Мери никто так и не объяснил суть легенды, но оставалось принять ее как данность, как традицию. Мсье Флорьен, в роскошном костюме, высился над музыкантами и в этот вечер он сиял от счастья. Мсье Меркель был с пожилой парой в четвертой ложе, он двигался слишком живо и не очень соответствовал случаю. В первом ряду сидела мадам Жири. Ее аристократическая осанка выделяла женщину среди прочих, но на холодном лице не было радости. Самой Мери внезапно стало хорошо и легко. ‚Почему я так нервничаю? — подумала она и легкая, чуть смущенная улыбка коснулась ее губ. Дирижер взмахнул палочкой и тишину наполнили сочные звуки трубы, дополняемые барабанами. После присоединилась тонкая скрипка. Когда подошла к концу увертюра, в игру вступила флейта, которой подпевало фортепиано. Мери пела первой. Мери была на сцене одна. Внезапно все те волшебные существа, которых она рисовала не так давно, ожили. Они кружили над головами ничего не подозревающих зрителей вместе со звуками инструментов и ее голоса. Свет был мягким и не резал глаза. В полумраке шныряли тени, но от них не веяло ничем зловещим. — Ангел, — пела Мери. — Ангел, — шептал голос у нее за спиной. Мери видела боковым зрением фигуру в белом платье и с цветами в волосах. Она пела другую песню, но песня была о том же, написана тем же человеком. Опять появился туман. Заполняя собой зал, скрывая его от глаз Мери, он уносил ее куда-то вдаль, где оставалась только она и музыка. Потом музыка оборвалась из-за странного звука. Он был резким, но синхронным, отдаленно знакомым. Вероятно, это овации. Но Мери этого не видела. Она заметила, как в пустующей ложе номер 5 появился темный силуэт, которого там быть не могло. Ложа всегда пустовала, ведь ее забили досками снаружи и даже покрыли той же тканью, что и остальная часть стены. Никто не мог туда пробраться, разве что по головам сидящих в зале. -Он писал это для меня, — прошептала Кристина Даэ, положив холодные руки на плечи Мери МакИнтайр. — Ведь только я знаю, что он чувствовал…

***

Поздним вечером Мери сидела, забравшись на кровать с ногами, и тупо смотрела в одну точку. Когда она спела последние несколько нот, у нее подкосились ноги. Пришлось повиснуть на плечах у Марко с Люсьеном, чтобы не упасть. Ее привели в гримерку, хотя ей казалось, что кого-то просят выйти на бис. Она чувствовала холодные руки на плечах, и вкрадчивый шепот до сих пор обманывал ее слух. Спустя полчаса (а может и несколько часов) дверь отворилась и в нее вошла Эва Жири с огромным букетом розовых и белых роз. — Это тебе, — произнесла она, поставив букет, уже с трудом втиснутый в большую вазу, на пол у зеркала. — Как ты себя чувствуешь? Мери удивленно вскинула голову. — Необычно. Все было хорошо? — Замечательно, лучше, чем ты или кто-либо другой мог бы вообразить, — Эва присела на пуфик и выпрямила ноги. У нее был варикоз. Абсолютно явная болезнь, не под стать такой таинственной женщине. — Как они…все? — опять спросила Мери, не поднимая глаз. — Хорошо, — Эва Жири, напротив, внимательно смотрела на Мери. — Принимают поздравления и интересуются, когда следующая постановка. Да вот только надолго ли хватит.? — Что Вы имеет ввиду? — Мери нравилось говорить с Эвой из-за идеального английского той. Потому что французский не позволял ей открыть свою природную разговорчивость. — Господа заикнулись, что будут ставить только оригинальные оперы, не трогая даже мировую классику, сделают это особенностью. В конце девятнадцатого века опера тем и жила, что имела собственного автора. И они надеялись, что те оперы сохранились где-то на чердаке или в какой-то гримерке. Но они ошибаются. Эва замолчала и поежилась, будто от холода. — Они сгорели при пожаре? — Мери тоже почувствовала эту прохладу, отчего залезла под одеяло. — Не совсем, — Эва замялась, но она не была похожа на тех женщин, которые могут наболтать лишнего ‚сдуру‘. Она сказала это намеренно, чтобы заинтересовать Мери, которой и без того было интересно. — Одну часть старых папок сожгла моя прабабка… Мег Жири. А остальные… Их перенесли в подвал, но из-за сырости они превратились в слизь. Мы с Карлом нашли их несколько недель назад, когда спускались на нижние уровни, рядом с подземным озером. — Здесь есть озеро? — удивленно воскликнула Мери. — Да, — кивнула женщина. — Поэтому здесь постоянно сыро, и почти весь двадцатый век здание находилось под угрозой сноса из-за аварийного состояния. Только вмешательство городского совета, убежденного, что опера является архитектурным памятником, спасло ее. Теперь защитой самого здания занимается какая-то международная организация, а вот что будет внутри — отель, опера или же торговый центр, их мало волнует. — Почему Ваша прабабка сожгла партитуры? — Мери не была уверенна в правильности сказанного, но Эва ее не поправила. — Ее просила мать. Она говорила, что после того, как он ушел, они не должны никому принадлежать. Мег сложила их в лодку и подожгла. — На озере? Эва снова кивнула. — Кто такой Призрак оперы? Не сомневаюсь, что Вы пришли сюда именно поэтому, — выдохнула МакИнтайр. — Ты должна знать… — Эва покачала головой. — Я хотела бы считать все только старинными сказками, но мои предки — начиная с мадам Жири и заканчивая моим отцом, Жоржем Жири, в это свято верили. — И что же я должна знать? — у Мери неприятно засосало под ложечкой, когда сильный запах сырости ударил ей в ноздри. — Он был человеком, которого отвергли, — Эва Жири чуть поерзала на пуфике, отчего занавес на зеркале сдвинулся. — Самое отвратительное, что его талант был признан, а вот он сам оказался изгоем в обществе, которое окружало его. Человек, отмеченный невероятными способностями и ужасным уродством. — Он был влюблен в Кристину Даэ? — Мери тоже поерзала на жесткой кровати. — Да, она называла его ‚Ангелом музыки‘, но когда он призвал ее к себе, она отказалась, а ее муж увез Кристину прочь, в Англию, потом они жили в Америке и только после смерти она вернулась в Париж. Иногда мне кажется, что я слышу ее голос под этим сводами, хотя представления не имею, как он звучал. — А Призрака Вы не слышите, мадам Жири? — спросила Мери без тени улыбки, чтобы Эва не расценила это как насмешку. — Нет, — Эва поднялась, — вряд ли мне суждено слышать его. Во мне меньше веры, чем в моих предках. Отец был убежден, что слышал его и даже видел. Благо, не через Пенджабскую удавку… — Что? — Мери не понимала о чем идет речь. — Джозеф Бюке, его повесили… Говорили, что повесил Призрак. Именно на Пенджабской удавке. Может, тебе стоит это узнать, ну, а теперь отдыхай. Женщина неслышно покинула комнату, а Мери вдруг поднялась и подошла к зеркалу. Резким движением она сорвала штору и уставилась на свое отражение. Завитые в тугие локоны волосы спадали на плечи и спину, на белом от пудры лице чернели аккуратно подведенные глаза и темные губы. После платья она накинула на себя белую длинную футболку, а на ноги натянула простые серые носки. Вот уж правда — примадонна. Но ее лицо было даже красивым. Ей шла такая прическа, а зеркало выгодно подчеркивало все достоинства ее лица — глаза, губы, скулы. В глубине зеркала вздрогнул огонек. Мери воскликнула и отпрыгнула назад, прижав руку к груди и чувствуя, как колотится ее сердце. — Обман зрения, обман зрения, — шептала она и опять метнулась к зеркалу, натягивая на него занавес. — Это всего лишь твоя фантазия. Ничего более… Ну же, МакИнтайр, брось вызов зеркалу… Она была так занята, убеждая себя в том, что не боится, что не заметила белокурую голову Марко, возникшую в дверях. — Эй, Мери. — он удивленно усмехался, но насмешки в этом не было. — Я не прервал ничего важного? Мери сперва вздрогнула, а потом обернулась и попыталась непринужденно улыбнуться. — Да нет, только мой невероятно занимательный разговор с самой собой, — странно, как ей удалось сказать столь большое предложение на французском без заминки. — Мы празднуем премьеру, ты с нами? — Дааа, — она замерла в нерешительности. — Я подойду… через минуту. Что-то одену. — Хорошо, мы тебя ждем. ‚Вот так. Все хорошо. Ты не одна в этом странном месте. И уйми, наконец, свои коленки, ты давно не на сцене, МакИнтайр!‘ …Вернулась Мери далеко за полночь, выпив несколько бокалов сладкого красного вина. Вино тумаками выбило из ее мыслей страх и, теми же тумаками, на его место протолкало смелость. Она переступила порог, скинула теплую вязаную кофту на пуфик. Мсье Меркель и мсье Флорьен рассыпались в похвалах, подливая вина и подавая фрукты. Успех пьянил их лучше вина. А успех, как оказалось, был ошеломительным. За вечер они даже дали несколько интервью журналистам, которые появились только именитые гости покинули оперу. — ‚Опера популер‘ вновь оживет! — поднимал бокал мсье Меркель. Его круглое лицо светилось изнутри тем светом, который, как казалось Мери, может исходить только от маленьких детей — свет истинного счастья. Его коллега улыбался сдержанней, но улыбка не сходила с лица. — Триумф, — произнес он, глядя на Эву Жири. — Триумф всех нас. Пускай успех не покидает этих стен более никогда! Они и так вкусили пустоты! Бокалы подняты. Вино разливалось по венам, заставляя сверкать глаза и розоветь щеки. Негромкий смех и радостные разговоры. Но неожиданно быстро все закончилось. Люсьен распрощался со всеми, поскольку дома его ждала жена и годовалая дочка. Музыканты тоже не задержались надолго, но теперь выгляди они менее обреченно и не вызывал сомнений тот факт, что отныне репетиции будут проходить с совершенно другим настроем. Марко улыбался Мери, потом переключился на Бэллу… Когда МакИнтайр покидала сцену, на которой и расположились они со своим праздником, там оставались только мсье Флорьен, Эва Жири и Карл. Лица последних двух сохраняли серьезность, если не сказать — тревожность. Но зачем придавать этому значение? Пожелав спокойной ночи, девушка направилась к гримерку, желая, наконец, целиком и полностью отдаться Морфею. Она одела ночную рубашку, заплела косу и упала на подушку, забыв даже о том, что нужно снять остатки грима. Сон окутал ее сразу же. И только среди ночи глаза ее распахнулись, потому что внутри раздался крик ужаса. Во мраке она не видела… Не знала, что нужно видеть… Несколько минут налаживала сбитое дыхание, потом перевернулась набок. Ничего не изменилось и даже сырой запах, казалось, был менее ощутим. Внезапно она услышала где-то вдали, глухой и совершенно нереальный, звук. Это была музыка. Прекраснейшая музыка, которая написана мечтами и сладчайшими снами, проникающая в самые глубины человеческой души, чтобы наполнить их умиротворением, нежностью и тихой печалью. И мужской голос. Низкий голос, от которого бежали мурашки по коже. — Во мраке сокрыта душа, Искалечена солнечным светом. И там раны латает века, Саму себя упрекая обетом. Облик ангела стал наважденьем, Выкрал он тот фантомный покой, Что томится под гнетом видений, Насмехаясь над бедной душой… Ты меня обманула и скрылась, Но сама жаждешь вновь обрести То, что бросила так безрассудно… Вновь сплести наши крепко пути… МакИнтайр затаила дыхание. Невозможно. Там ничего не может быть, и тем более там не может быть человека. Натянув на голову одеяло, девушка негромко застонала. Неясно через сколько времени ее разум вновь погрузился в дрему. Но вот, сквозь дымку полусна, девушка увидела его — печальное лицо в белой маске, печальные глаза, следившие за ее сном. — Я звал Ангела, — прошептал он. — Вместо нее они подарили голос. Его рука в белой, но сквозь зеркало казавшейся желтой, перчатке уперлась в зеркало изнутри, и оно предательски задрожало, готовое треснуть. Мери сковал страх. Она не могла пошевелиться, не могла закричать. — Ты совершенно не похожа на нее — в тебе нет ничего от Ангела. Но твой голос… Я готов полюбить вновь.