Дотягиваться до твоей руки — моё фатальное желание

Камни на асфальте больно врезаются в рану, и Дазай лишь плотнее прижимает руку, тщетно пытаясь остановить кровь. Возможно, его ещё можно спасти, но стоит ли оно того? Как долго он протянет? Что, если из-за бесполезного звонка в скорую он не успеет сказать такие важные слова тому, ради кого жил последние несколько лет. Почему-то раньше мыслей ни о каких признаниях не было, но ведь перед смертью уже глупо что-то скрывать и притворяться. Дрожащей рукой он достает из кармана телефон и любуется фотографией на обоях. Он помнит этот случайный кадр — возвращение на закате с какого-то задания под свет рассветного солнца и пение ранних птиц. Как бы он хотел снова пережить те самые счастливые полчаса своей жизни. «Ты спишь, моя рыжая принцесса?» На часах глубоко за полночь, и цифры стремительно бегут к трем. Он молится всем богам, в которых не верил отродясь, чтобы Чуя ответил, хотя бы просто прочитал, пока у него ещё есть время. Проходит две минуты, за которые он вспоминает их первую встречу. Рыжий вихрь сбил его с ног в тот день, и кажется, Дазай до сих пор не оправился с тех пор. Как ещё объяснить, что весь свет, что он видел в жизни, состоял из насмешливых глаз и мягких волос, которые всегда скрывала старомодная шляпа? «Чего тебе, блин, надо? Весь сон перебил своими сообщениями». Дазай читает эти слова его голосом, сонным и оттого хриплым, и помнит, как он бормотал во сне и что-то шептал с утра, когда думал, что один проснулся. Перед глазами предстают солнечные лучи и теплая ладонь на щеке, вот только он точно помнит, что это осталось в прошлом. Первая слеза падает на землю, а за ней вторая, третья, пока рыдания не сотрясают его всего, заставляя едва не кричать от боли в животе, куда угодила пуля. «Я лишь хотел сказать, что люблю тебя». Что люблю тебя и хочу, больше всего на свете хочу оказаться рядом, обнять со спины и поднять одеяло, спавшее с плеча. Хочу повторять эти слова тебе целую вечность, вживую, видя, как расцветают твои глаза и лицо заливает такой милый румянец. У него нет времени, и это осознание в стократ больнее раны. Он знает, что это больше похоже на очередной глупый розыгрыш, коих было немало, но иного выбора у него нет, как не будет и другой возможности. «Ты снова пьян, и мне тебя забирать? Скажи, где ты, так и быть, приеду в последний раз». От горькой иронии хочется засмеяться, но на это уже нет сил. Ах, если бы он только знал... Дазай прекрасно понимал, что Чуя просто не успеет примчаться сюда через весь город за несколько минут, даже если нарушит все правила движения. Он приедет, чтобы забрать уже лишь мертвое тело, и Дазай не хочет обрекать его на эту боль. Лучше бы Чуе пришлось вытаскивать его из очередного бара, чем терпеть такой противную ложь сейчас. «Нет, все, правда, в порядке, просто знай, что ты лучшее, что было в моей жизни». Нет, даже не так. Ты был моей жизнью. Дазай сейчас как никогда отчётливо смотрел на прожитые бок о бок годы и понимал — какие-то краски появились в его жизни лишь вместе с Чуей. Он дал ему жизнь, научил чувствовать, научил, как это — жить. А теперь что? Он даже не услышит этих слов, сказанных при встрече, и будет до последнего считать все лишь шуткой. «Прости меня за глупые шутки и странности, за вечные насмешки над твоим ростом и дурацкое поведение». Как много всего могло быть у них и как многого уже не будет. Дазай понимает, что нет никаких шансов на спасение, но меньше всего он хочется расставаться с их историей, которая теперь останется лишь воспоминанием и ляжет цветами на его могилу. Извинения так пусты и так скомканы, и внутри он понимает, что не написал слишком многих слов. Секунды тикают, и каждой каплей крови, что выливается из ранения он понимает, что успеет написать все меньше. «Я страдаю буквально каждый день, как больной раком, и если так, то ты мой морфий». Глупо звучит? Глупо. Но это так, и Чуя был тем, что помогал забыть боль одиночества, кто помогал залечивать старые раны и не давал наносить себе новые, кто мог просто обнять, без шуток, когда все становилось слишком плохо. Дазай чувствовал себя больным всю жизнь, обречённым на страдания, не способным увидеть мир таким, каким его видели другие. Он часто садился на балконе зимой, смотря на снег и совершенно не чувствуя холода, и ощущал вновь вернувшуюся в тело жизнь лишь тогда, когда Чуя прижимал его к себе, стряхивая снежинки с волос, и укутывал пледом, принося горячий шоколад с виски. «Что ты несёшь...». Конечно, Чуя не понимает, что происходит и что за бредни выслушивает в два часа ночи, но внутрь закрадывается смутная тревога, которая разрастается с каждой секундой. Он никогда не писал таких слов. Что угодно, но не признания в любви и тем более извинения. Что-то случилось, сигналит мозг, но Чуя старается не слушать его и тщетно обманывает себя детскими сказками. Он не может больше не вернуться, ведь так? Он возвращался уже так часто, пораненный, в крови, с переломами и шоком на лице но живой. Так почему сейчас что-то должно пойти не так? «Я серьезно. Мне очень плохо и так будет всегда. Это все, что я хотел сказать». Сознание медленно ускользает и палец с трудом попадает по клавишам, но Дазай так и не выпускает телефон из рук и из последних сил улыбается, глядя на маленькую иконку с фотографией профиля. Слезы мешают нормально видеть, но он помнит его наизусть, что, кажется, мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Буквы размываются, и он вспоминает, как точно так же была размыта от похмелья комната, когда они медленно качались в такт какой-то сладкой мелодии. Такое далёкое видение кажется слишком четким, и он давит очередной всхлип в кровавом кашле, содрогаясь от боли — рана не щадит. «Ладно, я не знаю, что на тебя нашло, но это было очень мило. У тебя точно все в порядке?» Сердце опасливо шепчет, что нет, не в порядке ничего, но Чуя не знает, что делать и кому верить. Кажется, он что-то уже понял, но так не хочет этого признать. Дазай жив, повторяет он, и на пятнадцатый раз слова теряют свой смысл, становясь лишь набором букв. В груди лишь смятение, а после таких долгожданных трёх слов остаётся лишь горькая пустота. Он так ждал их и мечтал опередить, первым произнеся заветное признание, но не успел. О том, что уже никогда не успеет, он не хочет задумываться. «Да, в полном. Спокойной ночи, моя принцесса». В этих словах — последнее прощание. Быстрое, наставшее так не вовремя... Как ему бы хотелось в последний раз пожелать сладких снов, не через разбитый экран, а прошептать куда-то в волосы, чувствуя тепло и размеренное дыхание рядом. Как хочется снова позвать его так, как делал только он. «Моя принцесса»... Откуда вообще это взялось? Неужели очередное пари на рассвете юности? Дазай напрягает разум, но ничего не может вспомнить — все мысли как в тумане, и все, что он может — пытаться уцепиться с ощущение кого-то до боли родного так близко, но так далеко. «Эм, а ну... Спокойной ночи, придурок». Чуя ловит себя на мысли, что хочет сказать слишком много всего. Умолять остаться и не покидать его, повторять бездумно "люблю", выдыхая его в губы. Он уже все понял, и от этого хочется кричать, скрести ногтями по стенам, вымещая боль. Он падает на кровать и прижимает к себе подушку, что до сих пор сохранила его запах. Что угодно, он готов на что угодно, но не на такой конец. Почему он не сказал всего того, что так долго мечтал? «❤️». Часы показывают 2:50, и ему кажется, что это время он запомнит на всю жизнь. Красное сердечко на экране Чуи мелькает неприятным пятном, и таким же кажется Дазаю — капля крови попадает именно туда, где показывается его сообщение. Символично, думает он, приваливаясь к грязной стене. «Я не хочу уходить, так не хочу отпускать тебя» — мечется в голове единственная мысль, которая тонет в громком крике. Что кричит он он понимает спустя несколько секунд. Боль застилает глаза, и последнее, что он видит перед тем, как замертво упасть наземь — три мелькающие точки и «печатает» рядом. «Я тоже люблю тебя».