Путь в неизвестность

История ведется от лица Ацуши       Это история о том, как я стал своим братом.       Я хорошо запомнил,что то письмо пришло первого сентября, как раз на следующие сутки после нашего с братом семнадцатого дня рождения. Моего семнадцатого дня рождения. Первого дня рождения, который я не смог отпраздновать вместе с братом Чуей.       Проснувшись, я оделся и спустился из своей спальни на нижний этаж дома моего дяди Огая , вдыхая запах жарящегося бекона. Яркое утреннее солнце уже начинало прогревать воздух. Судя по всему , впереди нас всех ждал прекрасный день.       Выйдя с затененной лестницы в залитый светом холл, я сразу же увел его-белый конверт, лежащий на каменном полу.       В первый момент я подумал, что это еще одна запоздавшая поздравительная открытка к моему дню рождения. Еще одна ? Ели честно , в этом году я получил единственную поздравительную открытку , и ту от моего дяди, в доме у которого я сейчас жил . На открытке было написано только мое имя, и от этого у меня сращу защемило сердце.        Итак, я поднял с пола письмо и повертел его в руках.       Чуя любил присылать мне "секретные послания", но запечатывал письма так небрежно, что вскрывать любое из них не составляло никакого труда—подуй на конверт, он и расклеится . Письмо, которое я поднял с пола, было плотно заклеено, а сверху скреплено еще и сургучной печатью. Адресовано оно было моему дяде, но я подумал, что следует его открыть. Дело в том, что дядя Огай нисколько не возражает против того, чтобы я читал его почту . Скажу больше, это было необходимо, чтобы я ее читал—если этого не сделать , на столике в прихожей будет пылиться груда невскрытых писем.       Я прошел на кухню, присел на один из расшатанных хлипких стульев. Прежде всего я внимательнее рассмотрел печать на конверте: на черном сургуче отпечаталось выпуклое изображение птицы, сидячей на верхушке дуба. Под печатью стоял темный чернильный штамп со словами: "Мафигенская школа".       Мафигенская школа. Школа, в которой учился Ацуши. Зачем они написали дяде Огаю?       Я взял со стола нож для масла и вскрыл конверт.

"Мистеру Огаю Мори Блэкберж коттедж Долина Брэмли 30 августа 1935г.

Уважаемый мистер Огай Мори, поскольку Вы являетесь опекуном Ацуши Накаджима, я информирую Вас о том,что вследствие неблагополучных обстоятельств в нашей школе освободилось место, которое может занять Ваш племянник. Деньги за весь предстоящий учебных год перечислены, и Ацуши должен приступить к занятиям так скоро, как только это будет возможно. За ним будет послана предводительница, которая заберет Ацуши и лично посвятит Вас во все детали.

С уважением, Говард Филлипс Лавкрафт, директор школы.

      Я отшвырнул письмо так, словно оно обжигало мне пальцы. «Неблагополучные обстоятельства»! Да как они смеют вот так говорить о смерти моего братца?       Я сидел и смотрел на лежащее у моих ног письмо, а в моей голове один за другим теснились все новые и новые вопросы. Меня хотят принять в Мафигенскую школу. Меня, которого провалили на экзаменах в отличие от покойного брата. Почему? Неужели у них нет сотен других ребят, каждый из которых гораздо больше заслуживает места в этой школе, чем я? Наверняка есть. Тогда зачем им я?       Только тут я вдруг почувствовал, что в воздухе пахнет уже не жареным беконом, а пригоревшим. А еще точнее, совсем сгоревшим.       Я вскочил, бросился к железной печке, на ходу разгоняя едкий дым ладонью. Сковороду с огня я снял, но было уже поздно — от бекона остались одни угольки.       Очевидно, посреди готовки дядя Огай унесся куда-то мыслями, замечтался. Это с ним постоянно случалось, я давно уже и удивляться перестал. Я выглянул в окно кухни и увидел дядю сидящим на скамейке в нашем садике — руки аккуратно сложены на коленях, голова слегка запрокинута назад, глаза мечтательно смотрят куда-то вдаль. Нет, я никогда не смеялся над дядей Огаяем, я его жалел. Жена дяди погибла во время мировой войны, оставив после себя лишь набитый книгами кабинет и маленькую пенсию, которую ему назначило за нее государство. После гибели жены он стал словно сам не свой, наверное, слегка умом тронулся.       Я поднял с пола письмо и выскочил во двор. Хотя под моими шагами громко хрустел гравий, которым была посыпана дорожка, даже это не вывело дядюшку из задумчивости. Теперь он смотрела уже не в небо, а внимательно наблюдал за плававшей в маленьком пруду золотой рыбкой. По поверхности пруда разбегались кругами легкие волны, ослепительно блестели на солнце золотистые чешуйки. — Дядюшка? — А, это ты, Ацуши, — ответил он и, мельком взглянув на меня, снова уставился в воду. — Не заметил, что ты здесь, дорогой. — Вам пришло письмо от… — начал я, но дядя прервал меня, потому что письмо совершенно его не волновало: — Чуя любил эту рыбку, правда? Я помню, что когда вы с ним были совсем маленькими, он часто становился на колени возле пруда и строил гримасы своему отражению. Всегда говорил, что это еще один его брат, и он даже большая плакса, чем ты, — вон, весь мокрый от слез!       Я грустно улыбнулся. Да, это было совершенно в духе Чуи, он всегда умел уколоть кого угодно, и меня в первую очередь. Впрочем, я никогда на него не обижался. Старался не обижаться, во всяком случае.       До самых родов мама была уверена, что носит одного ребенка, но вслед за Чуей на свет неожиданно появился я — маленький, слабенький ребенок.       Я присел на скамейку рядом с дядей. Меня ничуть не удивляло то, что он думает о Чуе. Мой брат всегда был любимцем у всех — смелый, решительный, общительный. А я что? Я всегда был просто Ацуши, застенчивым, робким занудой Ацуши. — Прости, — вздохнул дядя. — Никак не могу поверить… — Я понимаю, — сказал я.       Если честно, я и сам не понимал и тоже не мог поверить в то, что Чуя умер. Не понимал, как мог покинуть этот мир мой до краев налитый жизненной энергией брат. Не понимал, почему Бог, если он есть там, наверху, забрал его, а не меня, и зачем вообще подарил мне брата, чтобы так быстро разлучить нас навеки?       И вообще я не понимал, как может существовать после смерти Чуи весь наш мир, почему он до сих пор не развалился на куски? — Вам письмо пришло, — повторил я, помахивая в воздухе конвертом. — А? — очнулся дядя. — И что в нем пишут? — Они хотят, чтобы я приехал в Мафигенскую школу и занял место Чуи. — Черт побери! — удивленно поднял брови дядя. — Это большая честь, ведь Мафигенская школа — одна из самых престижных в стране, разве не так?       Мафионская школа. Место, где несколько месяцев тому назад, перед самым началом лета, умер Чуя. Нам сказали, что это была скоротечная болезнь, то ли грипп, то ли воспаление легких, то есть нечто такое, что ни предвидеть нельзя, ни предотвратить. О смерти брата мне рассказала моя мачеха, рассказала спокойно, как о чем-то незначительном, а я разрыдался так, словно рухнул весь окружавший меня мир.       Нет, мне не хотелось ехать в эту школу, какой бы престижной она ни была. Ни сейчас не хотелось туда ехать, ни когда-либо вообще там оказаться.       Я посмотрел на своего дядю, в его доброе, обрамленное седеющими прядями лицо. — Твой отец уже согласился на то, чтобы ты туда переехал? — спросил дядюшка.       Я вздохнул. Судя по письму, отец дал свое согласие, даже не поставив меня в известность, и это, к сожалению, очень похоже на него. — Наверное. В письме сказано, что за меня полностью заплачено за весь учебный год. — В таком случае это решенный вопрос, мой дорогой, — сказал дядя.       Я на это ничего не ответил. — Ладно, посиди тут один, подумай обо всем, — безмятежно кивнул головой дядя, поднимаясь на ноги. Затем он направился прочь, мимо туалета, по садовой дорожке, дошел до грядки с овощами и принялся пропалывать на ней сорняки, негромко напевая что-то себе под нос и вновь улетев мыслями в какие-то иные, известные только ему одному миры.       Я чувствовал себя беспомощным, меня, словно попавшую в водоворот щепку, медленно тянула к себе Мафигенская школа, место, которого я никогда не видел, но, тем не менее, смертельно боялся.       «А может быть, все не так уж плохо, — пытался я убедить самого себя. — Опять-таки новая ступенька в жизни, новые друзья». И, наконец, Чуя всегда говорил, что был бы рад учиться в этой школе вместе со мной. Приехав туда, я словно бы стану ближе к своему брату, не так ли?       И тут я неожиданно разрыдался, вытирая тыльной стороной ладони текущие по щекам слезы. Кого я пытаюсь обмануть? Самого себя? Ведь меньше всего на свете мне хотелось очутиться в том месте, где Чуя… При одной мысли о том, что там случилось с Чуей, у меня темнело в глазах.       Я снова отшвырнул письмо, и на этот раз оно упало в траву.       Дядюшка поднял голову, а я свою обхватил ладонями, слушая, как хрустит гравий под шагами дядюшки, идущий ко мне с пучком мятых одуванчиков в руке. — Ах, Чуя, — сказал он, глядя куда-то поверх моей головы своими пустыми глазами. — Я уверен, что тебе будет хорошо в этой школе. Конечно, я буду ужасно скучать по тебе, но ты же прекрасно справишься со всем сам, разве нет?       Дядюшка даже не заметил, что оговорился и назвал меня Чуей.       А насчет того, что я прекрасно справлюсь со всем сам, у меня были очень большие сомнения.