Путь в неизвестность

      Обед был в шесть, а до этого я битый час выслушивал рассказы Кёки про ее любимого пони Освальда, о ее собаке и цыплятах. При этом я все чаще и чаще вспоминал о том, что сегодня после завтрака у меня еще маковой росинки во рту не было. Есть хотелось ужасно, и я решил, что пойду в столовую, даже если при этом придется столкнуться со многими людьми, которые знали Чую. Интересно, смогут ли они раскусить меня?       Итак, в шесть часов я вышел из нашей комнаты, а следом за мной тащилась не перестававшая щебетать Кёка.       Ломать голову над тем, где находится столовая, мне не пришлось — достаточно было просто идти в общем потоке учеников, струившемся вниз по лестнице. Я шел вместе со всеми, и мне ужасно хотелось стать невидимкой, скрыться от внимательно следящих за мной глаз. — …А еще у нас есть большой такой пруд с рыбками и утками. Очень-очень большой, правда. Через него даже мостик перекинут, вот. — А братья или сестры у тебя есть? — перебил я Кёку, обернувшись к ней.       Она часто заморгала, сконфузилась и тихо ответила: — Нет. В доме только я и мама. Ну и папа еще иногда. Редко. Но мне хотелось бы иметь брата или сестру. А у тебя они есть? — Э… да. У меня есть брат. Правда, он… учится в другой школе. И сестры есть. Сводные. Трое. — Какой ты счастливый, — вздохнула Кёка. — Это ты так говоришь потому, что моих сестер никогда не видела, — хмыкнул я.       Столовая была огромным, шумным залом, уставленным рядами столов, за которыми, тесно прижавшись друг к другу, сидели ребята. Очень много девочек. В одной из стен имелась длинное окошко, через которое повара накладывали на тарелки горячую дымящуюся еду. Я не знаю, что это была за еда, но в столовой сильно пахло слегка подгоревшим тушеным мясом. Мы с Кёкой пристроились в хвосте очереди и вместе с ней начали понемногу приближаться к окну раздачи. Знаете, мне еще никогда не приходилось видеть столько людей, собравшихся в одном месте!       При этом все они одновременно разговаривали, а к шуму голосов добавлялся металлический звон ножей и вилок и стеклянный дребезг стаканов. Мне хотелось заткнуть уши и сбежать из этого ада, но тогда я так и остался бы голодным.       И тут я увидел мисс Озаки. По ее виду было заметно, что ей хочется сделать то же самое, что и мне, — заткнуть уши и бежать, только мне не давал это сделать голод, а ей… служебный долг, наверное? Итак, мисс Озаки стояла возле дальней стены, легонько постукивая себя по ноге бамбуковой тростью, которую она держала в руке.       Я сглотнул подкативший к горлу комок, взял из стопки чистую тарелку из дешевого фарфора, подошел с ней к окошку. Повариха в съехавшем набок белом колпаке, из-под которого выбивались наружу неопрятные кудри, зачерпнула из котла и вылила в мою тарелку целый половник какого-то коричневого месива. — Простите, а что это? — спросил я. — Жаркое, — коротко ответила повариха. — А из кого это жаркое, мисс? Она с ненавистью посмотрела на меня, ничего не ответила и принялась накладывать жаркое в тарелку Кёки.       Выйдя с тарелкой в центр зала, я остановился, потому что понятия не имел, где искать свое место. Точнее, постоянное место Чуи. Тут я уголком глаза заметил, как мисс Озаки указывает легким взмахом своей трости, куда мне идти. Да, действительно, в той стороне была пара свободных мест.       Кёка подошла к столу вместе со мной, мы уселись, и она принялась тыкать вилкой в кусочки мяса, словно желая убедиться в том, что они не живые. — С возвращением, Чуя!       Я поднял голову. С этими словами ко мне обратилась сидевшая напротив женщина с седеющими волосами и большими серыми глазами. — Э… благодарю вас, мисс, — ответил я, поддевая вилкой жаркое.       Между прочим, оно оказалось вовсе не таким плохим, как на вид, только ужасно горячим. Уф! Я поспешно проглотил кусок. — Нравится жаркое? — спросила учительница. — Ну… — Я опустил взгляд в свою тарелку. — В общем-то, вполне съедобно, а вы как считаете? —Согласна,—широко улыбнулась она.—Знаешь, мне всегда нравились ребята, у который отменный аппетит.       Тут—вольно или невольно— мне на помощь уже не в первый раз пришла Кёка. —Простите, а как вас зовут, мисс?—спросила она. —О, а ты , должно быть, новенькая ! Меня зовут миссис Виктория, я декан факультета Ричмаф ( мне другого в голову не пришло). —А я Кёка мисс. Очень рада знакомству,— и она протянула учительнице руку, в которой продолжала держать вилку.       Миссис Виктория сделала вид, что не обратила на это внимания, однако со всех сторон послышались смешки. Я почувствовал , как у меня покраснели щеки.       Смешки вскоре стихли, никак не мог остановиться лишь кто-то один на дальнем краю стола. Я посмотрел в ту сторону и , честно говоря, совершенно не удивился, обнаружив , что это Акутагава. Он притворно улыбнулся мне и ткнул в мою сторону вилкой. Потом сделал вид , что сам укололся об нее, и забулькал так, будто его тошнит. Сидевшие рядом с ним ребята покатились от хохота.       Я покраснел еще сильнее. Чуя на моем месте непременно что-нибудь сделал бы. Например, подошел бы и вылил свое жаркое прямо на ноги этого несносного парня.       И ничто бы его не остановило.       Но я не Чуя. Я—Ацуши. И я закончил свой обед, так ничего не сделав и не сказав ничего.       Погасили свет. Я лежал в своей кровати, привыкая к новой, непривычной обстановке. Безуспешно ждал, когда же заснет , наконец, Кёка. А она все никак не засыпала, негромко шептала что-то себе под нос. Я делал вид, что этот шепот мешает мне спать, страдальчески стонал время от времени, но Кёка все не унималась.       Я продолжал ждать. Как только Кёка угомонится, я смогу вытащить дневник. Лампы погашены, но за окном на небе стоит луна, и ее света будет достаточно, чтобы разобрать написанное. —Ну разве это не восхитительно?—отчетливо прошептала Кёка. —Мы сегодня будем спать или нет?— недовольно пробурчал я. —Знаешь, все это мне напоминает вечеринку , когда мама разрешила переночевать у подруги. Можно болтать сколько угодно и даже перекусить прямо посреди ночи! —У нас с тобой нет еды, Кёка. —Да, верно.       В лунном свете я увидел, как как она поднимает с пола своего плюшевого мишку. Мишка был очень пушистым , с яркими стеклянными глазками. —Ну тогда я , в самом деле попробую уснуть. Но мне кажется, что это совершенно не возможно , что ж спокойной ночи , Чуя. —И тебе тоже,—пробормотал я.       Спустя две минуты после того, как Кёка она уснула я вскочил с кровати.       Я вытряхнул из наволочки дневник и повернулся лицом к окну, спиной к Кёке.       Я надеялся найти в дневнике ответы на многие мои вопросы, но, открыв его, обнаружил, что запись имеется только на первом листе, а все остальные страницы пустые, чистые. Вероятно, все исписанные страницы из дневника вырваны и вместе с ними исчез весь последний год жизни Чуи.       Делать было нечего, и я вновь перечитал единственную сохранившеюся в дневнике запись на его первой странице. Глаза у меня начинали слипаться, перед ними расплывалась, уплывая в туман строчка:"Не будь мокрым петухом, Ацу".       Бред какой-то. Чтобы не уснуть с дневником в руке, я убрал его назад в наволочку, лег и принялся думать о своем брате.       Назавтра была суббота, благословенный день, когда не нужно было идти на уроки и надевать школьную форму Чуи. Мы с Кёкой спустились на завтрак, съели по тарелке овсянки. Она мало того что была холодной, так еще и с комками, которые по пять минут разжевывать. —Что будем сегодня делать?— спросила Кёка, когда мы наконец , прикончили овсянку и чай.       Я тупо посмотрел на нее. А что тут вообще можно делать в этой школе?       По счастью оказалось, что никакого ответа от меня не требуется, он был готов у самой Кёки. —Я хочу пойти в библиотеку,—сказала она.—Мне говорили , что здесь прекрасная библиотека.       Заглянув в туалет, чтобы наскоро взглянуть в кабинке на план школы, я повел Кёку в школьную библиотеку. Она действительно оказалась великолепной—бесконечные ряды забитых книгами полок занимали все стены, уходили высоко вверх, под самый сводчатый потолок.       Ну а книги... Их здесь были сотни. Нет, не сотни, тысячи! Сколько непрочитанных историй! Сколько знаний!       Разумеется, я должен был изображать, что это все не производит на меня ни малейшего впечатления. —Взять, что ли , и мне парочку книжек на дом?—скучающим тоном сказал я. —Парочку! Я возьму, сколько дадут, по максимуму!—азартно откликнулась Кёка.       Вскоре мы вернулись к себе в комнату. Я—с двумя книжками под мышкой, Кёка—с громадной стопкой в руках. Еще вчера никто не обращал внимания на Кёку. Сегодня над ней смеялись все кому не лень.       Утором в воскресенье мы должны были идти в школьную церковь, на службу. Я стоял, совершенно не прислушиваясь к словам священника, и думал о своем. Мне повсюду чудилось присутствие Чуи. Меня не оставляло ощущение, будто за мной кто-то постоянно наблюдает.       Когда мы под неусыпным окном мисс Озаки вышли из церкви, начал накрапывать дождь. Сначала я безуспешно пытался быстрее пробраться вперед, ввинчиваясь в толпу и таща за собой Кёку, но потом отдернул себя, вспомнив слова Чуи, написанные в дневнике:"Не будь мокрым петухом , Ацу. Вспомни о том, что ты стараешься быть мной".       Папа всегда говорил. что Чуя ходит как хозяин всего вокруг, ходит так, словно не позвоночник у него под рубашкой, а стальной шест. Вот так я и должен ходить, а не суетиться из-за какой-то пары упавших на меня дождевых капель!       И знаете, это сработало! Я выпрямился, расправил плечи и уверенно , спокойно двинулся вперед, и ученики начали покорно расступаться передо мной, освобождая дорогу. Поднявшись на школьное крыльцо, я обернулся назад ,к Кёке, и улыбнулся ей. Она робко помахала мне в ответ.       "Вот так-то лучше, не правда ли, Чуя?"       В ту ночь, слушая посапывание Кёка ,я снова вытащил дневник из наволочки.       Больше всего меня притягивала строчка:"Не будь мокрым петухом... просто взгляни в зеркало". С этой строчкой было что-то не так , оно было написано по другому. Точно, это одна из подсказок , которые часто оставлял мне Чуя!       Я смотрел теперь только на два подчеркнутых слова. Первое из них—"мокрый". Второе—"зеркало". Где может быть это место?       В ванной, во где!       Я быстро соскочил с кровати и пошел в ванную комнату. Свет был уже дано погашен.       Всего было четыре ванных комнаты. Я обыскал две из них , но ничего не нашел. Оставалась только третья и четвертая комната. Я решил обыскать четвертую.       Я проводил по зеркалу , искал под ванной , но там было пусто. Вдруг я услышал , как что-то прошуршало, наверно это была мышь.       Стоп-стоп-стоп! Мышь. А где живут мыши? Правильно, в норках. А что же такое мышиная норка? Правильно, прежде всего это отличный тайник.       Я пригнулся, принялся ощупывать то место, где водопроводные трубы уходят вниз сквозь пол, и обнаружил вокруг них неровное отверстие в досках, достаточно большое, чтобы можно было запустить туда пальцы.       Я засунул свои пальцы в это отверстие, и они к чему-то прикоснулись, Бумага. Это была бумага! —Слава тебе ,господи!—прошептал я, осторожно сжимая дрожащими руками свое сокровище. Бумажные листы были помяты, покрыты пылью, но на них четко проступали слова, написанные знакомым подчерком Чуи.       И тут я вновь услышал шорох, но на этот раз он раздался ближе, чем в первый раз. Я понял. что мне нужно как можно скорее возвращаться в свою комнату. Я выскользнул из ванной комнаты, осторожно, беззвучно прикрыл за собой дверь и повернулся, собираясь пройти в туалет.       Но дорогу мне перекрыла чья-то фигура. —Привет, Чуя,—послышался ехидный голос Акутагавы. Это он стоял предо мной и скалил в полутьме свои зубы.—Хотелось бы знать, что ты здесь делаешь посреди ночи?