Ты тоже имеешь место существовать

— Твою мать, Осаму…          Дазай напрягся и, скрещивая руки под грудью, попытался прекрыть как можно больше своего тела. Он не мог чувствовать себя комфортно, находясь в таком виде.          Парень чуть поднял взгляд — огромное, в пол, зеркало стояло прямо напротив него. Не много на свете было вещей, которые Осаму на дух не переносил, а зеркала стояли на гребаном втором месте в списке таких вещей (на первом был он сам). У самого Дазая дома зеркало было только одно — совсем небольшое, обычно лежащее в прихожей на полке. И использовалось оно исключительно для того, чтобы проверить — ровно ли лежит воротник рубашки и не сползли ли с шеи бинты.          А сейчас, он завороженно рассматривал своё тело — первый раз за несколько лет — и изо всех сил пытался сдержать отвращение — Накахара ни в коем случае не должен заметить. Хотя… Что он пытается скрыть? Ненавистное зеркало и так показывало все прелести жизни неумелого суицидника. Тёмные полосы на шее — Дазай пытался повеситься столько раз, что эти синяки не сойдут наверное до самой его смерти. Куча беспорядочных шрамов — результаты дурной превычки Осаму специально подставляться под под пули. Изрезанные запястья — старые и новые порезы, ведь вскрытие вен — один из самых романтичных способов избавиться от жизни. Куча беспорядочных синяков, полученных во время боя, но их и не видно было толком — слишком незначительные повреждения, особенно в сравнении с тем, что было у шатена на спине. Он слышал краем уха, как Чуя попросил его развернуться, и просьбу тактично проигнорировал — ещё чего, слушаться приказов этого чихуахуа.          Жалеть о том, что вообще предложил Накахаре этот чёртов спор, Осаму начал ещё когда тот потащил его к себе домой — вот дурак, захотелось ему блять острых ощущений. Нет, Дазай не просчитался на счёт шин-соукоку. Он просто даже не думал об этом. Идея о споре пришла ему на ум только на поле битвы — и парень решил даже не задумываться об этом, так сказать с играть в лотерею 50/50. И пожалел об этом.          Шатен слышал, как рыжий обходит его по кругу и останавливается, наверняка рассматривая спину. Осаму хотел развернуться, укоряюще посмотреть на Накахару и свести все к шутке, но не мог. В горле стоял ком, глаза закрыты — он не мог смотреть на себя, и боялся посмотреть на Чую. Боялся… Боялся увидеть в его глазах отвращение… Или нет, не отвращение…  жалость, что наверняка было бы куда хуже.          — Кто это сделал? — Дазай вздрогнул и почувствовал, как по телу пробегает волна мурашек.          — Чибик, желание было одно, а на вопросы я отвечать не нанимался — он всё-таки развернулся, но на рыжего посмотреть не решался: его взгляд судорожно бегал по интерьеру, плавно обтекая фигуру бывшего напарника. — Если это все, то я пожалуй… — Осаму, уже собравшийся одеваться и валить домой, ненавидя и коря себя за эту блядскую идею с пари, замер, почувствовав прикосновение чужой тёплой руки. Обнажённой, без перчатки — Чуя ему доверял, и не знал, как иначе это показать.          — Дазай… Я хочу знать. — он все-таки посмотрел на Накахару, и едва ли не выдохнул с облегчением. Ни жалости, ни отвращения… Забота и беспокойство. Рыжик смотрел мягко, с волнением, и из-за разницы в росте он выглядел как заботливая мамочка, при этом сохраняя строгое выражение лица — Пожалуйста.          — Абсолютно ничего особенного — Осаму изо всех сил пытался поддерживать весёло-шутовский тон — мелкий был, придурок, бегал по хим заводу после задания и грохнулся в гору химикатов.           — Спиной? — Чуя издевательски приподнял левую бровь, явно сомневаясь в правдивости слов напарника. — Дазай, я не хочу слушать отмазки. Мне важна правда, и если ты не готов её рассказать, держать я тебя не буду — парень кивнул на входную дверь — где выход знаешь.          Соблазн уйти был велик. Но что-то парня удержало. Возможно, взгляд Накахары. Возможно, тот факт, что его кто-то… Понял? Возможно, надежда на то, что его просто выслушают и поймут, без единого упрёка? Неужто он нашёл человека, которому может доверять?          — Это из-за Огая?          — Да.          Дазай понимал, что вероятно, через несколько часов он пожалеет, что открылся и сказал слишком много, но говорить он уже начал, и отступать поздно.          — Он часто использовал насилие в качестве наказания и стимула к обучению. Тебе повезло, что тебя воспитывала сестрица Кое. Однажды я ошибся. Ошибся достаточно сильно для того чтобы облить меня кислотой и заставить переделывать все свои отчёты за последние полгода в таком состоянии — Осаму ностальгически улыбнулся, и со стороны это наверняка выглядило дико, судя по выражению лица рыжего — вот только переборщил с концентрацией и кожу прожгло до костей, а я потерял сознание от боли.          Дазай замолк, рассматривая ошеломленного Чую, медленно закрывающего и открывающего рот          — Мори был жесток в воспитании, но его жестокость оправдана, потому…          — Нет. Ничего, слышишь, ничего не может оправдать ЭТОГО. Ничего. — тон Накахары был уверен настолько, что Осаму просто промолчал, будучи не особо согласен с этим. То, кем он стал — почти полностью заслуга босса мафии.          Дазай молчал. Не хотелось ему отвечать, да и говорить в принципе не хотелось. Чуя едва ли не пылал эмоциями, но тоже молчал. Окно было чуть приоткрыто, и хрустальную тишину портил шум проезжающих машин и легкое постукивание капель по стеклу — начался дождь. Чуя любил этот звук — звук улицы, которая жила свой, не подвластной никому жизнью. Вне стен мафии, в которой можно услышать лишь угрожающий стук каблуков босса, он чувствовал себя живым. Свободным.          Стоять молча было, как ни странно, комфортно. По крайней мере Чуе — Осаму переодически ерзал, то ли из-за дуещего с окна сквозняка, то ли из-за непривычности и страха собственного нагого тела. Скорее второе, потому что на физический дискомфорт ему всегда было плевать.          Щелкнула зажигалка — Накахара поджигал какую то старую помятую сигарету, которую нашел в кармане плаща. По квартире потянулся легкий дым с терпким запахом          — Дерьмо — едва слышно проговорил рыжий, стряхивая пепел в тарелку с недоеденным бутербродом — позавтракать нормально он не успел.          Чуя вытянул руку — передавал сигарету Осаму. Тот чуть двинулся, потянувшись за скуренной уже наполовину никотиновой палочке. Дазай всегда курил быстро, выкидывая бычки куда попало — рыжий такого терпеть не мог. Улица, в конце концов, не помойка, а до мусорки дойти не так уж и сложно.           Обнаженный, докуривающий уже фильтр, Дазай, на фоне вечернего света, даже с ужасными шрамами, смотрелся потрясающе — будь эта ситауция любой другой, у Чуи бы наверняка встал. Но если несколько часов назад он еще хоть немного, но был настроен на секс, сейчас этого абсолютно не хотелось.          — Ты спал? — шатен отрицательно покачал головой — в рабочие дни им обоим редко удавалось спать больше двух часов, да и вообще поспать — уже удача. Накахара бросил взгляд на расправленную кровать. Сейчас бы лечь, прогнав Осаму к хуям собачьим. Но это будет максимально некрасиво и неправильно.          И Чуя не хотел прогонять Дазая вовсе не потому, что ему до жути хотелось оставить его у себя навсегда, такого холодно недоступного и прекрасного. Нет. Просто выгонять его неправильно.          Из-под кровати вытащилась чуть отпитая бутылка белого вина. Бокал искать не хотелось, и рыжий хлебнул с горла. Осаму, уже накинувший на себя рубашку и брюки (что непривычно, бинты остались лежать на полу) потянулся за бутылкой.           Они просто сидели на кровати, распивая вино — которое, у Чуи, между прочим было одним из лучших — и молчали. Но соукоку слишком хорошо знали друг друга, чтобы они могли вот так вот просто молчать. В их молчании слов и понимания было намного больше, чем в любом оживленном разговоре. скорее всего быть они просто уснут вместе, уставшие и изможденные, но Чуя знает, что проснется он снова в пустой мертвой квартире, намертво пропахшей гребанным Осаму.