Пока бьётся пульс

АРКА II

«ПРАВО ОСТАТЬСЯ»

«Тот, кто принимает на себя боль другого, больше не принадлежит только себе.»

Симона Вейль

Путь в Магнолию оказался слишком… обычным. И от этого было странно. Я ожидала знака. Символа. Хоть чего-то, что скажет: да, это правильно. Вместо этого была дорога, пыль под сапогами и ощущение, что я иду туда, где уже не получится спрятаться в лесу и делать вид, что всё временно. Ответственность навалилась не сразу. Она шла рядом. Молча. Как кто-то, кто пока не требует, но уже не уйдёт. Я поймала себя на мысли, что всё это выглядит слишком аккуратно. Слухи. Громовержцы. Поезд. Магнолия. Слишком логично для мира, который до этого бросал меня в грязь и кровь без объяснений. — Ты идёшь так, будто уже решила, — бросил Фрид, когда мы вышли на станцию. Он шёл рядом, чуть сбоку, как человек, который не вторгается, но всё замечает. — Я просто не делаю вид, что это прогулка, — ответила я. Фрид хмыкнул, но ничего не сказал. Эта пауза у него всегда значила больше слов. Бикслоу, наоборот, слов не экономил. — А ты правда живёшь в лесу? — спросил он с тем самым тоном, где половина — любопытство, половина — проверка. — Правда. — И одна? — Иногда, — ответила я честно. Он улыбнулся своими куклами так, будто услышал что-то очень интересное, но развивать тему не стал. Видимо, решил оставить это на потом. Умный ход. Поезд оказался старым. Не романтично старым, а рабочим: тёмное дерево, потёртые сиденья, металлические поручни, отполированные тысячами рук. Он скрипел ещё до того, как тронулся, будто заранее предупреждал — комфорт здесь не предусмотрен. Лаксус шёл впереди. Шёл — громко сказано. Скорее, существовал в пространстве с видом человека, который терпит. Поезд он переносил плохо. Это было видно сразу, ещё на платформе. Не жаловался, не морщился показательно, просто стоял чуть шире, чем нужно, и смотрел так, будто рельсы лично его оскорбили. Драконоборцы и транспорт — сочетание, достойное отдельной трагедии. Когда мы сели, это стало ещё заметнее. Я села у окна. Не из привычки. Из расчёта. Отсюда проще видеть направление, считать расстояния и… не смотреть на людей, когда не хочется отвечать. Лаксус сел напротив, развалившись шире, чем нужно. Не специально. Его тело просто не умело быть компактным. Поезд дёрнулся — и я почувствовала, как это отдалось в пространстве. Колебание, резкое, неприятное. Мир, который решил напомнить, что движется не по правилам живых существ. Лаксус скрестил руки на груди, прикрыл глаза, но по напряжению в плечах было понятно: его укачивает. Не сильно. Но достаточно, чтобы раздражало. Я ничего не сказала. Просто расширила поле. Не «накрыла» вагон. Не изменила сам поезд. Я изменила правило присутствия вокруг себя. Правило инерции. Сгладила амплитуду. Сделала движение фоновым, вторичным, не заслуживающим внимания нервной системы. Так, чтобы колебания поезда перестали цепляться за внутреннее ухо. Как если бы мир решил: ладно, не сейчас. Это было мелко. Почти незаметно. Но достаточно. Через минуту Лаксус выдохнул — глубже, чем раньше. Он не сразу понял, что именно изменилось. Но понял, что изменилось. Он поднял взгляд. Посмотрел на меня. Не резко. Внимательно. С тем самым взглядом человека, который привык замечать опасности раньше, чем они становятся проблемой. — Ты сейчас что-то сделала, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Да, — ответила я спокойно. Он усмехнулся краем рта. — Экономь силы. Поезд — не повод. Я повернула голову чуть в его сторону, но не полностью. — Тебе не нужно беспокоиться о моей магии, — сказала я. — Я колдую не так, как остальные. Это было не бравадой. Просто фактом. Он усмехнулся. — Все так говорят. — Я — нет, — сказала я и посмотрела в окно. Пейзаж за стеклом менялся: поля, деревья, редкие дома. Мир ехал дальше, не особо интересуясь нашими разговорами. Фрид стоял у прохода, скрестив руки. Он смотрел не на меня — на Лаксуса. Проверял его реакцию. Эвергрин сидела напротив Бикслоу, закинув ногу на ногу, и наблюдала уже за мной. Оценивающе. Холодно. Как смотрят на потенциальную угрозу или потенциального союзника. — Тогда как ты колдуешь? — спросил Фрид. Без нажима. Из интереса. Я на секунду задумалась. — Если я начну объяснять сейчас, — сказала я, не поворачиваясь, — вы либо не поймёте, либо поймёте неправильно. Пауза. — А если я не смогу помочь вашему мастеру, все эти объяснения не будут иметь смысла. Фрид кивнул. Принял. Бикслоу, как водится, решил зайти с другой стороны. — А бинты? — спросил он, указывая на мои руки. — Это что, часть техники? Или… — Бикслоу, — перебила его Эвергрин. Её голос был ровным, но в нём прозвучало предупреждение. — Ты спрашиваешь у женщины о вещах, которые явно не для праздного любопытства. Она посмотрела на него так, что даже его духи притихли. — Это неэтично. Бикслоу моргнул. — Я просто спросил… — Именно, — холодно ответила она. — Просто. Я скрестила руки на груди. Не демонстративно. Автоматически. — Всё в порядке, — сказала я, прикрывая глаза. — Это не ритуал. И на этом остановилась. Эвергрин кивнула, будто отметила что-то для себя. Бикслоу понял, что дальше лучше не идти. Лаксус больше не говорил. Поезд набирал скорость. Пейзажи за окном сменялись быстрее. Поле держалось стабильно. Я смотрела на мелькающие деревья и думала о том, что всё это — уже не случайность. Мир словно нарочито ведёт меня в этот город. Поезд стучал колёсами, Магнолия приближалась, а внутри у меня было странное, почти неуместное спокойствие. Не уверенность. Скорее — принятие того, что если всё сложилось именно так — значит, от меня потребуется больше, чем я планировала. И, к сожалению, я это уже понимала.

***

Магнолия прошла мимо меня почти незамеченной. Не потому что город был непримечательным. А потому что внутри у меня не осталось места для впечатлений. Я шла молча, чуть позади Лаксуса, и не рассматривала улицы. Не ловила вывески. Не сравнивала с тем, что помнила. Всё это было… неважно. Город мог быть любым. Важно было то, куда мы идём. Гильдия. Я ожидала другого. Тишины. Настороженности. Холодной оценки. После всего, что я видела в этом мире, сказочная шумность казалась чем-то слишком неправильным. Но стоило толкнуть двери — и реальность ударила меня сразу, без предупреждения. Шум. Смех. Ругательства. Грохот. Кто-то орал так, будто его резали, но по тону было ясно — он проиграл в карты. Где-то что-то разбилось. Запах алкоголя, еды, пота, дерева и магии смешался в один плотный, живой слой воздуха. И — удар. Я не сразу поняла, что это летит в меня. Деревянная кружка вылетела откуда-то слева, вращаясь в воздухе, полная, тяжёлая. Кто-то явно швырнул её в пылу спора, не глядя. Тело среагировало раньше разума. Я просто чуть повернула голову в сторону. Кружка пролетела там, где секунду назад было моё лицо, и в этот же момент пространство дрогнуло. Не резко. Не эффектно. Поле сомкнулось, как ладонь, — и кружка зависла в воздухе, едва не коснувшись моей щеки. Пиво плеснулось, но не пролилось. Тишина упала не сразу. Сначала — замешательство. Потом — пауза. Потом кто-то выдохнул слишком громко. Я медленно посмотрела на кружку. Потом — на зал. — …Ой, — сказал чей-то голос. Поле разжалось. Кружка упала на пол и раскололась. — Вы совсем охренели?! — рявкнул Макс (я узнала его позже), но его голос уже тонул в новом гуле. Лаксус усмехнулся. Широко. Довольно. — Добро пожаловать, — сказал он через плечо. — Теперь ты официально в гильдии. Я не ответила. Я смотрела. На Нацу, который уже стоял на столе и орал что-то Грею. На Грея, который был раздет наполовину и явно готовился орать в ответ. На Люси, которая пыталась навести порядок, но выглядела так, будто сама сейчас кого-то прибьёт. На Эрзу. Эрза не кричала. Она просто смотрела. Прямо на меня. Её взгляд был тяжёлым. Не враждебным. Оценивающим. Таким смотрят на оружие, которое ещё не решили, держать ли в руках. Она шагнула ближе. — Это она? — спросила Эрза, не глядя на Лаксуса. — Она, — ответил он. Эрза остановилась в шаге от меня. — Ты целительница. Не вопрос. — Иногда, — ответила я. Это было честно. Она чуть прищурилась. — И ты не боишься заходить сюда? Я посмотрела ей прямо в глаза. — Боюсь, — сказала я. — Но не людей. Это её устроило. Я увидела это потому, как напряжение в плечах чуть ослабло. — Эрза, — сказала она, протягивая руку. Я пожала. Крепко. Без показной силы. — Мара. Имя прозвучало в этом зале странно. Будто не совсем отсюда. Но и не чужое. — О, новенькая! — Люси подлетела ближе, уже улыбаясь. — Ты видела? Это у нас норма. Иногда хуже. — Я заметила, — сказала я. — А ты классно увернулась! — влез Нацу. — Это что было? Магия? Ты остановила кружку? Я посмотрела на него. — Я остановила момент, — сказала я. — Кружка просто не успела решить, куда ей лететь. Он завис. — …Круто. Грей хмыкнул. — Странная, — сказал он. — Мне нравится. Я наконец позволила себе выдохнуть. Это было шумно. Грубо. Хаотично. Но — живо. И самое странное: после всего, что я пережила, после леса, крови, боли, осторожных границ — именно здесь, в этом безумном гаме, я впервые почувствовала не угрозу. А опору. Не сказку. Не убежище. Но место, где люди остаются собой, даже когда больно. Я посмотрела на Лаксуса. Он уже не смотрел на зал. Он смотрел на меня. И в этом взгляде было что-то вроде вопроса, который он не задал вслух. Я едва заметно кивнула. Да. Я здесь.

***

Мираджейн появилась сверху почти бегом. Я услышала её шаги раньше, чем увидела. Лёгкие, но сбившиеся, как у человека, который долго держал лицо, а теперь больше не может. Она спускалась со второго этажа, придерживая перила, и по её напряжённым плечам было видно — там, наверху, что-то пошло не так. Она остановилась на середине лестницы, оглядела зал… и вдруг замерла. Взгляд зацепился за меня. На секунду — чистая оценка. На следующую — облегчение, которое она не успела спрятать. — Вы… вовремя, — сказала она быстро, уже спускаясь ниже. — Ему стало хуже. Намного. Я не стала задавать вопросов. — Покажи, — сказала и уже шла. Толпа гильдии сдвинулась сама собой. Никто не отступал, но и не мешал. Люди тянулись за мной, как за точкой, в которой что-то должно решиться. Это ощущалось физически — давление взглядов, ожидание, страх, спрятанный под привычным шумом. Лазарет гильдии оказался меньше, чем я ожидала. Низкий потолок. Белёные стены, потемневшие от времени. Несколько коек, аккуратно застеленных. Полки с банками, бинтами, травами. Запах лекарств — не резкий, но плотный, въевшийся в дерево. И тишина. Такая, какая бывает только там, где долго борются и начинают проигрывать. Мастер лежал на центральной койке. Макаров. Маленький, почти потерявшийся в постели, будто тело сжалось вместе с силой. Кожа сероватая, сухая. Дыхание неглубокое, неровное. Грудь поднималась с задержкой, как будто каждый вдох приходилось уговаривать. Рядом сидела Полюшка. Она не вскочила. Не охнула. Не отреагировала показно. Просто медленно подняла голову и посмотрела на меня так, будто я была очередной ошибкой, которую ей придётся исправлять. Этот взгляд я знала. Так смотрят люди, которые уже слишком много раз надеялись. Чуть в стороне стояла Венди. Она держала руки сжатыми у груди и смотрела на мастера так, будто боялась моргнуть. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Она держалась. Изо всех сил. — Меня зовут Мара. — представилась больше из приличия, нежели из необходимости. Я подошла к кровати и положила два пальца на запястье Макарова. Пульс был слабый. Неровный. Сбивающийся, как у человека, который долго шёл против течения. — Дыхание? — спросила я. — Поверхностное, — ответила Полюшка сразу. — Ухудшилось за последние сутки. Я наклонилась ближе, посмотрела на грудь, на движение ключиц. — Реакция на свет? — продолжила я, уже проверяя зрачки. — Снижена, — сказала Венди тихо. — Иногда не реагирует вовсе. Я кивнула. Вопросы шли дальше. Обычные. Привычные. Те, которые задают все. — Чем лечили? — Какие были улучшения? — Когда последний раз ел? — Были ли судороги? — Резкие скачки температуры? Полюшка отвечала чётко, без эмоций, но я чувствовала, как она следит за мной не меньше, чем за мастером. Потом я сменила тон. — Когда впервые появилась слабость не как симптом, а как… фон? Полюшка нахмурилась. — Что ты имеешь в виду? — Когда он начал не восстанавливаться, — уточнила я. — Даже после отдыха. Пауза. — Месяцев шесть назад, — сказала она медленно. — Были ли моменты, когда лечение помогало… но только на несколько часов? — Да. — А потом становилось хуже, чем до? Венди резко втянула воздух. — Было, — сказала Полюшка тише. — Но это списывали на истощение резерва. Я кивнула. — А боль? — продолжила я. — Не острая. Не конкретная. А та, которую он не мог описать. Теперь Полюшка смотрела на меня уже иначе. — Ты откуда знаешь, что спрашивать? — спросила она прямо. Я подняла на неё взгляд. — Потому что это не болезнь, — сказала я. — И не рана. В комнате стало ощутимо тише. — Мне нужно его осмотреть, — сказала я. — Ты только что это сделала, — резко отозвался кто-то из толпы. Я медленно повернула голову. — Нет, — сказала я спокойно. — Я проверила, жив ли он. Теперь мне нужно посмотреть, почему он умирает. Молчание стало плотным. Я взяла стул и поставила его у изголовья. Села. Спина прямая. Ладони на коленях. — Никто не вмешивается, — сказала я. — Никто не говорит. Что бы вы ни увидели. Я закрыла глаза. На секунду — только дыхание. Моё. Его. Комнаты. Потом я открыла их. Мир исчез. Веритас Каор пришёл сразу. Без вспышки. Без перехода. Просто — как если бы кто-то сорвал слой реальности. Мои глаза светились белым. Я почувствовала это по резкому вдоху Венди. По тому, как кто-то сделал шаг назад. Тело Макарова перестало быть телом. Я видела не кости и органы — я видела структуру напряжения, удерживающую его форму. Старую. Перетянутую. Местами истончённую до предела. И в самом центре — узел. Не тьма. Не проклятие. Износ. Магия, которая слишком долго проходила через одно и то же место, не восстанавливаясь, а стачиваясь. Я почувствовала, как внутри меня что-то холодеет. — Святые… — выдохнула Полюшка. Она была единственной, кто понял сразу. — Каор… — Она подошла ближе, всматриваясь в моё лицо, в свет глаз. В этом взгляде не было ни страха, ни восторга. Только узнавание. — Я думала, это слово давно умерло. В комнате кто-то шумно втянул воздух. — Чё? — вырвалось у Нацу. — Это что, заклинание? — Нет, — резко сказала Полюшка, даже не глядя на него. — И не техника. Я сидела неподвижно. Каор держал мир раскрытым, и любое лишнее движение могло сорвать фокус. Я чувствовала это кожей, как чувствуют тонкую нить под пальцами. — Тогда что это? — напряжённо спросила Мираджейн. — Ты сказала это так, будто… — Будто знаю, — перебила её Полюшка. — Потому что знаю. Лаксус до этого молчал. Он стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел не на мастера — на меня. Не на свет глаз. На то, как я держусь. Как не дышу глубже, чем нужно. Как не тороплюсь. Когда Полюшка произнесла «Каор», он прищурился. — Забавно, — сказал он медленно. — В Харгеоне её называли Каор-но Хито. Комната дернулась, как от удара. — Кем?! — переспросил Гажил. — Это что ещё за хрень? Полюшка резко повернула голову к Лаксусу. — Кто её так называл? — спросила она. — По-разному, — пожал он плечом. — Кто между делом. Кто — всерьёз. Кто — шёпотом. Я сначала не понял, что это значит. Он перевёл взгляд на меня. Белый свет в глазах не дрогнул. — Теперь понимаю, — добавил он. Полюшка медленно выдохнула и повернулась к остальным. — Каор — это не магия в привычном смысле, — сказала она тихо, но так, что слышали все. — Это… взгляд. Способ видеть истинную форму. Не то, что болит. А то, из-за чего боль вообще стала возможной. — Рентген? — осторожно предположила Венди, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Полюшка качнула головой. — Хуже, — сказала она. — И точнее. Я услышала, как у кого-то за спиной скрипнула скамья. Люди нервничали. Не потому что боялись меня. Потому что начинали понимать, что я вижу. — Каор-но Хито… — повторила Мираджейн, словно пробуя слова на вкус. — Человек Каора? — Скорее, — ответила Полюшка, — человек, который видит истину. Не может не видеть. Лаксус усмехнулся, коротко. — Подходит, — сказал он. — Она и правда не отворачивается. Я сжала пальцы. — Тише, — сказала я. Голос вышел ровным, но дался с трудом. — Я почти у предела. Все замолчали сразу. Даже Нацу. Каор показывал всё. Тело Макарова было не телом, а структурой. Сетка напряжений, утончённых тканей, мест, где магия годами проходила по одному и тому же пути, истончая его, как вода истончает камень. Не взрыв. Не болезнь. Привычка. Он слишком часто брал на себя чужие ноши. Слишком редко позволял себе быть слабым. — Он… — начала Венди, но Полюшка остановила её жестом. — Не сейчас, — сказала она. — Пусть работает. Я увидела, где оно держится на честном слове. И увидела самое страшное: попытки предыдущих целителей. Они «запечатывали» боль. Снимали симптомы. Убирали пики. Но каждый такой подход делал корень глубже. Как если бы вместо того, чтобы вытащить занозу, они просто заматывали палец бинтом всё туже. Я сглотнула. — Что? — тихо спросила Полюшка, и в её голосе впервые дрогнуло. Я не ответила. Потому что если бы я сказала вслух «его так лечили, что почти добили», кто-нибудь бы полез искать виноватых. А мне сейчас не нужен был гнев. Мне нужна была точность. Лаксус сделал шаг ближе. Осторожно. Так, чтобы не нарушить поле. — Ты можешь помочь? — спросил он тихо. Вопрос был не «сможешь ли». А «стоит ли». Я не ответила сразу. Потому что теперь я видела слишком много. И самое страшное было не то, что происходит с мастером. А то, что я уже понимала: помочь можно. Но цена будет высокой. И я ещё не знала — для кого именно. Я подняла взгляд на Полюшку. — Кто его лечил до меня? — спросила я. — Все, кто мог, — сухо ответила она. — И кто не мог тоже. Жрецы, городские врачи, целители… пытались закрывать симптомы. — Закрывать… — повторила я тихо, и слово прозвучало почти как ругательство. Лаксус резко выдохнул. — Говори нормально, — сказал он. — Что ты видишь? Я перевела взгляд на Макарова. На лицо, которое было слишком спокойным для человека, умирающего от боли. — Я вижу, что он не «сломался» внезапно. Его не «съела» болезнь, как любят говорить, когда не хватает слов. Он… истончился. Как ткань, которую слишком долго тянут в одну сторону. Нацу хотел что-то вставить, но Эрза схватила его за ворот и молча притянула к себе, как будто держала на поводке. — Он держит чужие последствия на себе, — сказала я. — Не один раз. Не «сейчас». Всю жизнь. — Я этого боялась, — сказала она тихо. — Тогда почему… — начала Венди и осеклась. — Потому что магия исцеления работает с тканями, — ответила я. — А здесь проблема не в ткани. Здесь проблема в маршрутах. В том, куда энергия уходила и где застряла. Я продолжила, не глядя на них. — Если я начну «лечить» как обычный целитель, я заставлю тело ускориться, — голос стал тверже — Оно попробует восстановиться… и сгорит. Потому что источник уже не держит. Он не пустой. Он разорванный. Полюшка смотрела так, будто боится моргнуть. — Ты хочешь сказать… — начала Венди. — Я хочу сказать, — перебила я её, — что мне нужно не «залатать». Мне нужно перепроложить путь. Убрать узлы, где магия застряла, и вернуть телу способность работать самому. Лаксус медленно кивнул, но по лицу было видно: он понял только половину. Вторая половина его бесила. — Сколько времени? — спросил он. — Не знаю, — честно сказала я. — Это зависит не от меня. От того, насколько он ещё… согласен жить. В комнате стало так тихо, что слышно было, как где-то капает вода. Я подтянула стул ближе к кровати. — Никто не мешает, — сказала я. — Никто не трогает его. И никто не говорит над ухом, как будто я в цирке. — Слышали? — рявкнула Полюшка на всех сразу. — Разошлись. Тише. Сейчас же. Но никто не ушёл. Они просто замерли. Гильдия умела быть шумной. И умела быть опасно тихой, когда дело касалось мастера. Я опустила руку на грудь Макарова. Очень легко. Почти без давления. Первый шаг: выставить границу. Я не лечила. Я не ускоряла. Я ставила правило. Здесь больше не будет излишнего напряжения. Здесь тело будет работать в своём темпе. Здесь магия не сожрёт носителя. Хаос внутри меня всегда хотел делать красиво: одним рывком, одним движением, одним жестом. Но я удержала его, как удерживают лезвие на миллиметре от кожи. Я почувствовала сопротивление. Сначала слабое. Потом сильнее. Макаров был как старое дерево: снаружи крепкий, внутри трухлявый, но всё ещё стоящий. Второй шаг: снять ложные фиксации. Я не полезла в сердце. Не полезла в лёгкие. Я пошла туда, где всё начиналось: в узлы, где магия «вязла». В Каоре это выглядело как темные кольца вокруг потоков. Как затянутая верёвка, которую годами никто не разрезал. Я ослабляла их по одному. Не распускала полностью. Только давала ткани вдохнуть. И тут Макаров впервые отреагировал. Не словами. Не движением. Его грудь поднялась глубже. Дыхание стало чуть ровнее. Венди судорожно втянула воздух, будто боялась поверить. Лаксус сделал шаг вперёд, и Фрид тут же поймал его взглядом: не лезь. — Он… — прошептала Мира. — Тише, — прошипела Полюшка. Третий шаг: вернуть телу инициативу. Самое сложное. Потому что тело, которое долго тянули за нитки, забывает, что может двигаться само. Я не «восстанавливала». Я искала место, где организм ещё помнит, как держать ритм. Пульс в Каоре выглядел как мерцающая линия, которая то ослабевала, то начинала рваться. Я положила на неё правило, мягкое, как ладонь на голову человека, который плачет и не может остановиться. Ровно. И в этот момент я почувствовала, как внутри меня что-то резко дёрнулось. Откат. Он был не как удар. Он был как обратная волна, которая бьёт по собственному черепу изнутри. Белый свет перед глазами дрогнул. Я стиснула зубы. Ещё немного. Я довела правило до конца. Сделала последний микро-сдвиг в узле у основания потока. И только тогда убрала руку. Комната вернулась резко. Белый свет в глазах потух. Я моргнула, и мир на секунду стал слишком ярким, слишком шумным, слишком… обычным. Боль ударила в переносицу, словно мне между глаз вбили тонкий гвоздь. Голова запульсировала. К горлу подступила тошнота. Я наклонилась вперёд, упёрлась локтями в колени и сжала пальцами переносицу. — Мара! — резко сказала Полюшка, но я подняла ладонь, не глядя. Не трогай. Я слышала, как кто-то переступил с ноги на ногу. Как Нацу хотел что-то сказать и не сказал. Как Лаксус молчит слишком долго, потому что не знает, что ему делать с тем, что он сейчас увидел. Полюшка подошла к кровати и проверила пульс. Её пальцы дрогнули. — …Стабилизировался, — сказала она тихо, и в этом голосе было больше всего на свете. — Он… перестал проваливаться. Венди закрыла рот ладонью, чтобы не всхлипнуть. Я выдохнула через зубы. — Это начало, — сказала я, всё ещё держа переносицу. — Не лечение. Не победа. Просто… я остановила падение. Лаксус шагнул ближе. — И что дальше? — спросил он. Я подняла на него взгляд. Глаза уже были обычные, но ощущение Каора всё ещё жило под кожей, как остаточное свечение. — Дальше я буду делать это снова, — сказала я. — Маленькими вмешательствами. С паузами. Без чуда. Без “раз и готово”. Я посмотрела на Макарова. На спокойное лицо. На грудь, которая теперь поднималась ровнее. Лаксус подошёл ближе. — Сможешь продолжить? — Мне придётся задержаться, — добавила я. — На время лечения. На время исправления. И… я буду здесь дежурить. — В гильдии? — уточнила Мираджейн осторожно. — В лазарете, — поправила я. — Здесь. Рядом. Чтобы если он снова сорвётся, я успела поймать. Гажил скрестил руки. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказала? — спросил он глухо. — Ты остаёшься в “Хвосте феи”. Просто так. Я посмотрела на него прямо. — Я остаюсь не “просто так”, — сказала я. — Я остаюсь потому, что если я уйду, он может не дотянуть до следующего утра. Тишина снова упала. — На сколько? — спросил Лаксус. — Не знаю, — честно ответила я. — Неделя. Может больше. Он кивнул без споров. — Значит, остаёшься. Это не звучало как приказ. И не как приглашение. Просто факт. — Никто тебя здесь не тронет. Я снова сжала переносицу, чувствуя, как боль медленно отступает. — Посмотрим, — сказала я. — Я уже видела, как люди умеют “помогать”. Полюшка фыркнула. — Если кто-то полезет с советами, я их сама лечить буду, — буркнула она. И впервые за всё время в комнате проскользнуло не облегчение, а что-то похожее на жизнь. Я коротко выдохнула. — Мне нужен чай, — сказала я. — И тишина. — Будет, — ответила Полюшка. Лаксус бросил взгляд на Миру. — Сделай. — Уже! — Мираджейн сорвалась с места. Я осталась сидеть рядом с кроватью мастера, понимая простую вещь: я только что привязала себя к этой гильдии не словами. Действием. И назад пути больше нет.