Раскаяние

      Она вошла в молельный зал, когда в храме раздался оглушительный перезвон колоколов. Каждый ее шаг сопровождался новым звонким, сладостным или тяжелым, низким звуком. Словно само гордое здание противилось нежданной гостье, выточенной из черного камня подземного мира, подожженной синим пламенем. Воплощение греха, она вобрала в себя все человеческие пороки, и поступь ее будто заставляла пол, отделанный мраморной плиткой, чернеть. Но колокола ознаменовали лишь скорое начало службы, и, когда Кэтрин подошла к алтарю, стихли.       Она откинула на плечи черную вуаль. Уверенные глаза смотрели на сияющие иконы, тут и там украшенные золотом. Чрез огромные витражи в зал спускался разноликий свет — красный, синий, зеленый — но то были лишь бледные оттенки, уступавшие божественным белым лучам, освещавшим великолепный зал. Запах ладана кружил голову и пьянил. Кэтрин вдохнула поглубже. На ее лице невольно появлялась злорадная улыбка каждый раз, когда она чувствовала эту пьянящую терпкость - какая очевидная ловушка! Ей она не обманется. Даже несмотря на свой малый возраст, ей уже была открыта истина, как думала она. Бога нет. Кэтрин сложила руки в молитве. Смиренно прикрыла глаза, давя в себе смех. Все скамьи пустовали, в тишине могли послышаться голоса духов, что осуждающе причитали, но Кэтрин это лишь раззадоривало.       — Ты вновь здесь, Катерина, — низкий бархатный голос эхом отскочил от прекрасных сводов. Пару глухих шагов, услышала она, и тогда открыла глаза. Молодой священник в черной длинной рясе стоял перед ней, сжимая в руке под боком поношенную Библию — название было изящно выведено позолотой.       Он никак не изменился с их последней встречи. Только видный отрез рубашки стал сиять белым еще больше. Спокойные темные глаза, казалось, не выражали ничего — ни радости, ни гнева, одна только богоугодная сдержанность, строгость, холодность. Кэтрин расплылась в улыбке. Она слишком хорошо его знала, чтобы не заметить упрятанный в глубине души огонек. Он не изменился. Он никогда не менялся.       — Элайджа, мне нужна твоя помощь, — голос ее звучал игриво, почти с насмешкой, но в то же время настойчиво.       Он с гордым недовольством покосился на нее.       — Попрошу, Катерина, — но продолжал говорить так же плавно, чарующе. — Обращайся ко мне как должно — как к служителю самого Господа.       Она уперла руку в бок, изумленно приподняла бровь. Ее глаза будто смеялись.       — Как скажете, отец, — выплюнула, не стыдясь своей дерзости.       Элайдже это не понравилось, но он готов был на этот раз стерпеть. Он поглядел на ее оголенные стройные ноги, прикрытые лишь сверху короткой юбкой; на плотно прилегающую черную рубашку. Три верхние пуговицы расстёгнуты. Конечно, она не потрудилась соблюсти традиции. Но ей не было все равно. Элайджа отлично понимал, это - вызов. В душе она все еще была подростком, подумал.       Он подошел к скамье, опустил на нее священный текст, и затем обернулся к Кэтрин.       — Чего же ты хочешь от меня, Катерина? Неужели ты позволила себе подумать, что я вновь обманусь твоими сладкими речами? — Элайджа помолчал, отстраненно глядя на далекие витражи: святые с них смотрели на него. — Осмелилась прийти в обитель Бога. Ступать по его храму. И свечи...даже не померкли.       Кэтрин подошла к нему ближе. Она без лишней мысли показывала силу, превосходство, так как была в этом хороша. И все же, держалась не так близко, чтобы в случае чего сбежать, спастись. Ей не нужны были сложности.       — Считай это знаком с небес, отец, — ухмыляясь, сказала она, чувствуя, как власть переходит в ее руки. Пускай он духовно убегает, пытается отстраниться — она все равно заставит его помогать. Он будет повиноваться. Но до сих Элайджа молчал, умиротворенно смотря на святых.       — Послушай, — легче начала она, — я знаю, я не такая, как они, — наклонила голову в сторону витражей, — и никогда такой не буду. Да, признаюсь, я делала людям зло, и не раз. И буду делать, если так смогу себя спасти. Но помни, что и ты не такой уж благодеятельный послушник бога. Мы вместе предали твоего брата. Помнишь? Помнишь, как мы тайно сбежали? Как ты врал ему ради меня?!       — Я совершил ошибку, — перебил Элайджа, впервые обратив на нее свой взор. В его глазах было что-то сродни снисхождению к глупому дитя, кто так ничего и не понял, так и не пришел к правильным ответам.       — И я раскаиваюсь в этом. А раскаиваешься ли в чем-то ты, Катерина? — теперь и он подошел, а Кэтрин дрогнула, понимая, что бежать ей некуда — больше незачем отходить, незачем отдаляться.       Она в гневе сжала зубы. Если не поможет он, то не поможет никто! Смерть! Ее ждет лишь смерть. Ни перед кем Клаус не остановится, только перед своим набожным братом. Только он способен вразумить его и успокоить. Только в Элайдже Клаус видел бога, видел чистое милосердие, великодушие прощения, лишенное корысти и очерняющих уступок. Она почти охнула, разрываясь, не зная теперь, как справиться с его благоверной убежденностью. Ей совсем не показался огонек в тьме глаз, но она начинала сомневаться в себе, а это было ей совсем несвойственно.       Кэтрин поджала губы. Нахмурила брови, дожидаясь его вердикта, будто божьего суда. Ей было холодно, она дрожала. Но ей было и невыносимо душно, жарко. Она приоткрыла губы, готовая сорваться на крик, выпалить: «Ты должен помочь мне! Должен спасти! Ты не хочешь, чтобы я погибла! О нет, не хочешь, не хочешь!» Но тогда Элайджа, отвернув голову в сторону, с горечью произнес:

— Проси помощи у Бога, Катерина. Не у меня, — каждый раз, когда он произносил ее имя, с медовой сладостью, ее сердце невольно сжималось до боли. Оно оживало, оно билось, оно рождало желание.       Она резко сделала еще шаг вперед, схватила его за ткань рясы, прошипев:       — Я не верю в твоего бога.       Элайджа внешне был спокоен, но его голос все больше склонялся к греху - гневу.       — Тогда придется поверить.       Тон, не требующий возражений. Не позволяющий им прозвучать. Приговор.       Кэтрин в удивлении замерла. Элайджа осторожно убрал ее руки. Он надменно поднял голову.       — Хочешь жить — докажи, что ты этого достойна. Раскайся пред богом и пред его верным служителем. Дай мне очистить тебя, и ты будешь жить, Катерина.       Она обомлела. Гордость сжимала цепями все ее тело. Зубы скрипели. Выхода не было, не было решения. Лишь он ее спасение. Он и никто другой. Но как может она склониться перед вымышленным существом, что он называл богом? Да как может она, сама Катерина Петрова, склониться перед Элайджей?       Она попыталась посмотреть, что будет по другую сторону, но там ее ожидала лишь смерть. И что если смерть? И что тогда? Она живо представила каково это — не видеть мир глазами, не вкушать сладость нектаров языком, не чувствовать аромат даже церковного дурмана, черт его! Не помнить, не узнавать новое, не бежать, стойко ощущая под ногами землю, не чувствовать кожей холода буйного ветра. Не существовать.       Страх сковал ее плечи. Она обняла себя, но тут же обессилив, смиренно опустилась на колени. Кэтрин склонила голову, ровно смотря на черные лакированные туфли своего властителя. Она сдалась и проиграла ему, но выиграла жизнь, а это был достойный обмен.       Элайджа с одобрением смотрел на нее, но улыбка на его лице так и не появилась. Он протянул руку, приподнял подбородок Кэтрин, заставляя неотрывно смотреть на него. Нежность жеста скрывала в себе властность, силу. Теперь она была в его руках.       Он молчал, но Кэтрин слышала его мысли. Сама не своя, она протянула к нему руки. Коснулась бедер, скрытых черной тканью. Он безмолвно соглашался. Кэтрин потянулась к маленьким пуговицам, оголила кожу. Ее пальцы легли на разгоряченную плоть. Она приникла, медленно, нерешительно провела языком. И это ей понравилось.       Она будто и вправду начала верить. Наверное, потому так увлеченно с наслаждение упивалась его жаром. Элайджа не произносил ни звука, Кэтрин ждала его одобрения. Весь мир для нее перестал существовать. Новый грех кружил ей голову. Мысли утопали, и она забывала, почему делает это, не переставая, не отнимаясь, а лишь с большим пылом погружаясь в свою негу слабости и покорности.       Она подняла на Элайджу глаза, на миг прервавшись. Но его рука тут же легла на ее затылок, подталкивая Кэтрин вперед. Она вобрала его плоть, охватив мягкими пухлым губами, и прикрыла от наслаждения глаза. Ее рука легла на его бедро. Шершавый язык вновь коснулся жара, и тогда Элайджа тяжело выдохнул. Кэтрин мысленно улыбнулась, и с придыханием продолжила. Желание сводило ее внизу живота. Она сама чувствовала, что хочет его. Хочет очиститься.       Элайджа вдруг остановил ее. Кэтрин поднял на него глаза, завороженная. Пред ее взором все расплывалось, а Элайджа казался необычайно привлекательным. От него словно исходил свет, пока приятное тепло разливалось в ее груди. Она чувствовала себя пластичной, будто каждое ее движение было проникнуто божественной изящностью. Он взял ее за руку, призывая подняться. Потянул за собой. Опустился на скамью, грубовато дернул Кэтрин к себе, приподнимая ее юбку и устраивая на своих бедрах. Она тут же почувствовала, как ее пустота заполнилась. То сводящее с ума чувство требовало жара. И она получала его.       Он наклонился к ее плечу, тихий стон, похожий больше на новый выдох, сорвался с его губ. Она почувствовала это даже через ткань. По спине пробежали мурашки, Кэтрин поежилась. Он поцеловал ее плечо, и сразу его руки легли на мягкую грудь. Разошлись пуговицы на рубашке. Он обнажил ее тело, спустив ткань кружевного белья к животу. Большие ладони с длинными красивыми пальцами сжали ее груди, костяшки побелели чрез кожу. Кэтрин нервно сглотнула, в ее горле стон прервался его грубым толчком. Она выгнулась. Он взял ее за талию и, приподняв, вновь опустил. Кэтрин закусила до крови губу. Должна была молчать. Она все закрывала глаза, но, когда открывала, видела пред собой очи святых. Они, не моргая, взирали на нее с витражей. На такую открытую, искреннюю, чистую. Вот она — настоящая грешница — горделивая, завистливая, гневливая склонилась пред Элайджей, покорилась ему, позволила собой завладеть. Признаться, она бы сделала это еще раз. Сколько угодно раз, чтобы вновь почувствовать, как он наполняет ее приятным жаром. Чтобы услышать собственные громкие стоны. Чтобы его руки крепко сжимали ее тело, впиваясь в кожу почти до боли.       Запах ладана сводил ее с ума. Восковые свечи таяли, дым от них медленно наполнял зал. Тогда Кэтрин поняла, что хочет большего. Она накрыла руки Элайджи своими. Он стал с ней грубее. К щекам прилила кровь, капли пота выступили на ее белой коже. Кэтрин часто-часто задышала, и тут Элайджа, снова поцеловал ее плечо, невольно шепнул ее имя: — Катерина... И она, обхватив себя руками, остановилась, запрокидывая голову от наслаждения, выгибаясь, и всем телом дрожа от вспыхнувшей огнем эйфории, пока благие очи внимательно взирали на нее. Осуждали? Или одобряли? Это больше не имело значения. Она спасена Богом.