Пока не выключат свет

      Ненадолго заняв Кару игрой, Павел, тяжело вздохнув, поправил покрывшийся инеем серый шерстяной шарф и, бегло осмотрев пустынную утреннюю улицу, торопливым шагом направился к невзрачному кирпичному зданию, единственным украшением которого было тускло светящаяся коробчатая вывеска — «Продукты — 24 часа».       С глухим топотом оббив тяжелые ботинки от снега, Павел под мелодичный звон дверного китайского колокольчика зашёл за ржавый порог в просторный и одновременно стесненный рядами тихо гудящих морозильников и закрытыми яркими витринами зал.       — Здравствуйте! — испуганно вскочила из-за высокого прилавка заспанная девушка, поправляя нежными пальцами синюю, украшенную белой окантовкой пилотку.       — Утро доброе, Аня! — легко улыбнувшись, Павел по-дружески поздоровался, аккуратно стаскивая за кончики пальцев черные шерстяные перчатки, одновременно в сотый раз дублируя про себя необходимый список продуктов, разглядывая пестрые разноцветные прилавки.       Задерживаться не стал. Холодный писк потертого серого терминала нарушил липкую тишину магазина, а пиксельная надпись на бесцветном дисплее «Успешно» вмиг завершила очередную сделку.       Как обычно, купил только необходимое, по устоявшемуся в последние месяцы стандарту: водку, рассыпной чай, половинку ещё теплой чернушки да бурый кусок мороженного копченого сала.       Кара, покрывшись по бокам тонким инеем, охраняя промокший от жаркого дыхания и задорных собачьих игр слегка подмороженный теннисный мячик, развесив черные уши, покорно ждала хозяина у заснеженного крыльца.       За белоснежной рощей раскидистых берёзовых красавиц, окрасив пурпурными красками небо, медленно поднимался величественный белый шар, в очередной раз освобождая тихие улицы от оков сна.       Спокойно взглянул на часы. Без пяти минут девять. Прикинул время до остановки. Закурил. Улыбнувшись, подмигнул Каре и резким движением выхватил мяч из-под когтистых лап.        Вмиг карие округлые глаза загорелись азартом. Игриво оголив длинные белые клыки, Кара опустилась на передние лапы и, затаив дыхание, внимательно следила за мячиком в хозяйских руках.       Краткий взлай хлестким ударом кнута пробил тишину утренней улицы. Мгновение — и любимая игрушка, стремительно набирая скорость, подобно пушечному ядру устремилась по тополиной аллее в сторону бирюзовой фабрики кухни, за которой который десяток лет стояла изуродованная кирпичная остановка.

***

      Тесный и холодный ПАЗ-ик, жалобно дребезжа расшатанными дверьми, упорно мчался по накатанной лесной дороге. Импортная магнитола на заднем фоне едва слышно напевала переполненному серьёзности водителю незамысловатые душещипательные строки, которые в России заучили наизусть все, от румянощёких школьников до седых стариков, на чьих дряблых лицах навеки застыла маска безразличия.

Владимирский централ — ветер северный! Этапом из Твери — зла немерено! Лежит на сердце… тяжкий груз. Владимирский централ — ветер северный! Когда я банковал, жизнь разменяна, Но не «очко» обычно губит, а к одиннадцати туз.

       Пожилой кондуктор, усевшись за водительской кабиной на теплое, мягкое, покрытое пестрым вязаным ковриком сиденье, съежившись и натянув до ушей бежевый берет, с особым интересом убивала время новостными лентами в ВКонтакте.       Кара, положив острую мордочку на колено хозяина, жалобно изогнув черные веки, волнующе водила глазами по сторонам, неосознанно играя в гляделки с хмурыми пассажирами, и каждый раз, терпя поражение, изредка тоскливо поскуливая, утыкалась холодным, мокрым носом в раскаленные ладони Павла, умоляя о спасении.       Вдруг тёмный и пугающий еловый лес за мутными и грязными оконными протланинами сменился ослепительно-белоснежной пустотой.       Оторвавшись от пустых мыслей и раздумий, Павел заинтересованно взглянул на изуродованные царапинами ледяные узоры и, отыскав недавно покрывшуюся свежим инеем проталину, поспешил протереть её перчаткой.       Сквозь редкие скелеты тополей в окне, на идеально гладкой поверхности ледяной скатерти, окруженные по берегам заметенными цехами и носатыми портовыми кранами, виднелись преисполненные гордости силуэты кораблей, что подобно солдатам по приказу командира, торжественно построились у побитого причала.       «Стоят родные, стоят…», — тяжело вздохнув, прошептал про себя Павел, боясь поймать на себе осуждающие взгляды.       Ведь, наверное, это… глупо — сочувствовать бездушным машинам. Потому как для многих нет в них ничего живого. Провода, шестеренки, трубки, пружинки. Бездушная смесь жести, солярки и машинного масла, покрытая по весне практикантами десятым слоем краски и судового пластика, что носит бездушную чёрную строчку с трёхзначным номером на лицевой части палубной надстройки — «Плотовод».       Они с тоской в стеклянных глазах терпеливо ждали. Ждали, когда затрещат скованные слоистым льдом реки, когда наконец-то вернутся со знойного юга крикливые чайки и ласточки, наполнятся горьким и липким соком почки деревьев, дабы расцвести изумрудной листвой понад чёрною гладью воды, но больше всего они ждали своих создателей, чтобы вновь с механическим ревом и клокотом сбросить с себя чары Морфея и вырваться вместе с ними на волю до следующей зимы.       Только людям было суждено знать ту горькую правду, о которой машины даже не догадывались.       Никто к ним больше не придёт. Не этой весной. Не в этот год. Не в этой жизни. Они обречены гнить и ржаветь в бесхозном простое, пока их либо не сдадут новые хозяева под газовые резаки металлоприема, либо не продадут за долги другим судоходным компаниям. Но это вряд ли. Никто не любит мороки, особенно люди в строгих серых пиджаках с кожаными папочками в руках. Флот умер, а вместе с ним умерло и детство Павла.       Именно на таких плотоводах когда-то работал электромехаником отец. Помнится, как в далеком детстве он постоянно клялся взять Павла с собой на Енисей. Не проходило ни дня, чтобы он, покуривая «Приму» у печки, не рассказывал о его кристально чистых и быстрых водах, бескрайней и полной богатств тундре, о реликтовых осетрах ростом с человека, что жили в тёмных ледяных глубинах и, конечно, о курьезных историях, в которые по воле злодейки-судьбы постоянно попадал его экипаж.       Мама не любила отцовскую работу, его постоянные полугодовые отлучки и эти длительные запои после вахты, поэтому она часто изменяла мужу с теми обходительными чужаками, что каждый раз приходили в их дом из ниоткуда и исчезали в никуда.       Отец терпел подобные выходки. Но, как гласит золотое правило, всему рано или поздно приходит конец. Так однажды он попросту устал прощать материнские грехи, и вскоре некогда крепкая семья Громовых превратилась в прах, развеянный по ветру людской молвой.       Маленький Павел, раздавленный руганью и насилием между родными людьми и гнусными вопросами «Кого ты больше любишь? Маму или папу? Что ты ответишь судье?», остался абсолютно наедине с этим жестоким миром, а заветная поездка на северный Енисей так и осталась несбыточной мечтой.       Через два года отец умер. Во время швартовки он поскользнулся на обледенелой палубе и, свалившись в ледяную воду между двумя спыжоваными баржами, под беспощадным давлением стали, заливаясь надрывистым криком, окрасил ржавые, изрытые раковинами борта в багровые краски.       Пьяный капитан — чей-то муж, отец, брат или же просто друг — торопясь, не заметил, как бесследно исчез один из работников, видимо, подумав, что отец побежал обратно на борт за забытым багром или выброской. Состав дернулся вперед, в прямом смысле перетирая бортами электромеханика в фарш, подобно увесистым жерновам, что перемалывают крошечные пшеничные зернышки в муку.       Боясь участи отца, мама назло мальчишке, увлеченному потертыми книжками Жюля Верна о бесстрашном капитане Гранте и мудром капитане Немо и его знаменитой на весь мир подводной лодки «Наутилус», отправила его учиться на ту «безопасную» и до безумства душную для Павла профессию, которая в простонародье гордо называлась «инженер».       Так Павел, нехотя выучившись в угоду материнскому капризу с одними тройками в дипломе, бок о бок с ветеранами труда давно несуществующей страны принялся конструировать банальные баржи на судостроительном заводе для мелких частников и паромных переправ.       Такой расклад вполне устраивал юного Павла. Зарплата  особо не славилась своим весом, но жить можно было. Работы было не много. Пенсионеры, съевшие в своем деле не одну собаку, предпочитали делать все сами, доверяя молодежи только мелкую и, как правило, не особо сложную работу.       Время шло. Завод закрыли за долги, а тех рабочих, что смели протестовать, товарищи полицейские быстро разогнали дубинками по домам.       Спустя некоторое время Павел при помощи знакомых подруг матери оказался тем, кем и являлся сегодня — обычным могильщиком.       Конечно, можно винить во всем проклятую власть, беспечность родителей и друзей за то, что не вразумили тебя вовремя, идиотские юношеские идеи и собственную неуверенность, которая заставляет молчать, когда решается наша судьба.       Можно вступить в этот порочный круг. Утопать в тотально-социальном негативе. Убивать себя алкоголем, безуспешно пытаясь стереть память, а вместе с нею те роковые ошибки, не дающие покоя.       Можно страдать снова и снова, непринуждённо гуляя по настолько удобному и прижившемуся сценарию, который до боли в зубах хочется нарушить, перемолоть, разбить, разрушить!       Но можно ли разбить свою жизнь? Искоренить старую личность и начать все заново? Подсильно ли нам хоть раз не убояться той пустоты, той неизвестности и, откинув тревожащие мысли, сделать первый шаг в её объятия?       Все прах, все суета…