The kind of stuff that only Prince would sing about

Должно быть, я — единственный неизменный элемент здесь. Я был тут, когда это была забегаловка с бургерами на вынос, работавшая только по ночам. Маяк для пьяни и полуночников. Я был тут, кода мы начали продавать постоянным клиентам за доллар кофе из кофемашины в комнате для персонала, потому что они всё время его просили. И я все еще был тут, когда наш управляющий Мак воспользовался возможностью, которая сама постучала в его дверь, и купил промышленную кофемашину и тостер для бубликов и состряпал новое меню. Вскоре мы уже открылись как круглосуточная бургерная/кофейня. Моя смена должна была закончиться где-то через полчаса. Я торчал тут еще с часу ночи, было уже 7 утра, и я был заёбан просто в край. Двое подростков наблевали ночью, и я все еще чувствовал этот запах от себя после того, как прибрался за ними, несмотря на то, что уже переоделся. Меня специально наняли на ночные смены с самого начала. У управляющего была привычка нанимать довольно юных и красивых девушек, которые тоже работали по ночам. «Полезно для бизнеса», говорил он, и я молчал в ответ, потому что мне была нужна эта работа. А ещё он сказал мне, что я похож на чокнутого и со мной побоятся лезть в драку: «В армии мы бы тебя прозвали Снафу!» Так он меня и назвал, поставил за прилавок и велел пялиться на всех, кто не следует правилам. А я так и делал, продолжал до сих пор, вот уже пару лет. В то утро со мной на смене была Стеф. Она была из старой гвардии. Почти 26 лет, училась на художника. Возможно, она станет одной из тех заблудших душ, которые застрянут на такой работе вне зависимости от пафосного диплома. Мне она нравилась, она была адски саркастична и грубила большинству посетителей. Её еще не уволили только потому, что она была чертовски красивой. Стеф была исключением из правил, большинство девушек не могли протянуть у нас дольше пары месяцев, если вообще не сбегали после первых двух ночей. В целом мне нравилось работать с девочками. Обычно с ними было весело, некоторые были весьма остроумны. Мне только было их как-то жаль, когда они брали одну ночную смену за другой, чтобы содержать семью или оплачивать колледж своей мечты, но я не мог поменять систему. Я мог только использовать свой талант бесцеремонно пялиться и полное равнодушие к разливанию горячего кофе на грубых клиентов, чтобы защитить девушек во время моей смены. Стеф была на кассе, она считала деньги, чтобы убедиться, что её предшественница не очень сильно обсчиталась. Касса в такие безумные ночи сходилась редко. Слишком много событий происходило одновременно, слишком много неопытных людей работало с кассой. Маку было плевать, пока разница не превышала определенной суммы, которую я вечно забывал. Я стоял на кухне, разогревал бублики. Мы обсуждали какого-то её преподавателя, когда вошёл один из наших постоянных клиентов. Это был парень по имени Юджин. Имечко странное, как по мне. Для его дедушки оно бы ещё сошло, но в его возрасте? В двадцать пять-тридцать лет — это было странновато. Он начал заходить к нам больше полугода назад, и захаживал часто, заслужив свой статус постоянного посетителя. Поскольку мы были открыты круглосуточно, и кафе располагалось в довольно оживленном районе, где на одном клочке карты скопились театр, филармония, художественная галерея и университет, мы привлекали два очень разных типа клиентов. Тусовщиков, приползавших посреди ночи голодными перед или после клуба, и богемных модников, которые пили кофе без кофеина и работали на своих ноутбуках днём. И тем, и тем нравились низкие цены и дух независимости — днём и ночью. И не нужно было переплачивать за честно купленный кофе и органическое мясо, как в настоящих независимых эко-кафе. Лицемеры. Этот самый Юджин попадал в категорию хаотично-нейтральных посетителей. Он приходил в наше кафе чаще всего по утрам за кофе, но иногда он сидел с ноутбуком в три часа ночи и отчаянно барабанил по клавишам. Возможно, он был студентом колледжа. Не обязательно с отделения искусств, но совершенно определенно изучал не бизнес. Может, языки, или литературу, или еще какую-нибудь такую хрень. Я всегда посматривал на него. Не потому, что надо было, а потому, что мне хотелось. Он был милый. Эта копна темно-рыжих вечно встрепанных волос, и дурацкий шарфик с узором, подражавшим Burberry, который он носил до конца марта, и который не только говорил о том, что он не с севера, но и с порога заявлял о его ориентации. Хотя, возможно, это была лишь моя надежда. Думаю, в этом образе его также можно было принять за милого и утонченного натурала, потому что девочки то и дело слегка влюблялись в него. Бежали к прилавку, чтобы принять у него заказ, улыбались ему, желали очень солнечного дня, но он никогда не отвечал на заигрывания и, если честно, даже не думаю, что он это замечал. Он просто всегда был очень вежливым и улыбчивым. Довершил картину для меня его разговор со Стеф. Несколько месяцев назад она попыталась дать ему свой номер, уже собралась написать его на бумажном стаканчике. - Если вам понадобится еще что-то рано с утра, - сказала она и подмигнула. Он просто улыбнулся и сказал ей, что не понадобится, и протянул свою многоразовую кружку. У нее чуть ручка из рук не упала, так же быстро, как ее настроение, - она потом ещё неделю ходила сердита. Её до этого никогда не отшивали. Никогда. Поэтому я предполагал, что он гей. Или, возможно, надеялся, что он гей. С тех пор, как он её отшил, она больше не была от него в восторге. - Кофе будет готов через минуту, - проворчала она, едва завидев его, и отвернулась от прилавка, чтобы, как положено, протереть несколько столиков. - А, хорошо, спасибо, - пробормотал он ей вслед, встав перед прилавком. Он определенно понимал, что он ей не очень нравится, но совершенно не осознавал, почему. Он стоял там слегка потерянный и неловко вертел ладонями. Скорее всего, мой мозг был затуманен недосыпом или кислотной вонью подростковой рвоты, но я включил кофемашину и решил подойти к прилавку. Я знал, что Стеф больше с ним и словом не перемолвится, но мне вообще-то хотелось с ним поговорить. Может, просто, чтобы показать девочкам или ему, как надо заигрывать. - Привет, - протянул я, и он бросил взгляд на меня. Глаза были карие. Казались очень темными на его бледном лице под флуоресцентными лампами. Я подумал, есть ли в них янтарный или зеленый оттенок при дневном свете. - Доброе утро. - Кофе будет готов через минуту, - повторил я и начал вытирать прилавок, так же небрежно, как Стеф вытирала столы, уставившись на меня, потому что я по своей воле подошел к клиенту. - Что-нибудь еще? На завтрак? По тому, как он посмотрел на меня, я понял, что он меня узнал. Вероятно, как парня, который всегда присутствует на заднем плане, но никогда ни с кем не разговаривает. Разумеется, он слегка удивился тому, что я продолжил беседовать с ним. - Бублики ещё теплые, и у нас есть свежий крем-сыр. Он перестал вертеть ладонями и быстро улыбнулся мне. - Нет, спасибо, я не очень хорошо перевариваю молочное. Мне понравился его акцент — южный. Напомнил мне о родине. Все его манеры напоминают мне о юге. Он стоял ровно, смотрел мне в глаза, улыбался. Ему бы ещё трость и соломенную шляпу к этому старомодному шарму. Я улыбнулся в ответ. Вот бы посмотреть, как крошится эта отполированная лучезарность. - Значит, вы один из сладких ребят. Он распахнул глаза, и те части ушей, что не прикрыты шапкой, явно порозовели. - Э-э-э… Я продолжал смотреть на него — хотел разглядеть все признаки стыда на этом лице. - В смысле, кажется, вы предпочитаете сладкий завтрак сытному. Я послал ему одну из своих белозубых ухмылок, показав, что готов с ним поиграть. Наконец он опустил взгляд. Снова начал неловко жестикулировать и крутить кольцо на безымянном пальце. Но оно не было похоже на что-то серьезное. Я уж было решил, что сломал его, но он снова поднял взгляд. - Да, думаю, никто не оценит запах после того, как я поем сыр, так что… - он тихо засмеялся. Я фыркнул. Это что, была шутка про пердёж? Если честно, не представлял, что у такого, как он, будет такое незрелое чувство юмора. Мне это понравилось. Я положил руки на прилавок, слегка наклонился, чтобы получше разглядеть его лицо. Довольно худое и вытянутое, и нос длинноват. Интересно, дразнили ли его за это. Он всё посматривал на меня. Может, ему было слегка неловко из-за внимания. Мне пришлось закусить губу, чтобы не улыбнуться. Такой милый. - Тогда что-нибудь сладкое для вас? - спросил я с усмешкой. Он нахмурился, и между его бровями пролегла одиночная складка. - Не могу. Извините, я немного спешу. Его это словно даже разочаровало. Это было не вежливое огорчение, а искреннее. И я подумал, только ли в бубликах дело, потому что на самом деле они не так уж и хороши. - Как жаль… - сказал я, глядя ему в глаза, пока писк кофемашины не разрушил мою любимую форму контакта с людьми: пялиться. Я прошёл на кухню и достал кофейник. - У нас около пяти разных видов варенья, - продолжил я болтовню, вернувшись за прилавок. - Попробуйте как-нибудь. Я взял его кружку, которую он оставил на прилавке, и начал наливать кофе. Кружка была гигантская. Мы наверняка брали с него маловато денег за такой объем, потому что даже самые большие наши мерные стаканы были на несколько унций меньше. Наверное, именно я должен был озаботиться этим, начать требовать больше денег или наливать ему меньше, но мне было просто похуй. В кафе можно было зайти, украсть всё, что можно, включая эту дурацкую шапочку, которую я был вынужден носить, и я бы только хорошего дня на прощание пожелал. Его ответ удивил меня. Он сказал: - Обязательно попробую. Я на секунду замер, потом снова ухмыльнулся. Кажется, он на крючке. Еще одно последнее поддразнивание — на этот раз настоящее. Я попытался отдать ему кружку, но он начал рыться по карманам в поисках денег. - Не надо, - сказал я. Он смущённо посмотрел на меня. - Это за мой счёт. За то, что причинил вам неудобства. Он нахмурился и опустил руки. - Вы не причиняли… Но я не дал ему договорить. Я схватил его за руку и впихнул кружку ему в ладонь. Кому это тут не неудобно? Ах, как же мне нравилось это выражение лица! Он непонимающе пялился на меня. Я продолжал держать его за запястье, продлевая это мгновение. - До скорого, - сказал я, широко улыбаясь, что бывало совсем нечасто. Я сжал его запястье и только потом наконец отпустил. Его лицо было уже не таким бледным, когда он пробормотал «Спасибо. До свидания» и выбежал из кафе.