Мята и Корица

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Поезд слегка качает из стороны в сторону, размеренно, успокаивающе. В пустом купе стук колес – это практически музыка. Гермиона бы даже сказала, пение, эхо, отзвуки оставшегося позади прошлого. Пейзажи за окном – те же, что и всегда; освещение, разговоры за стенкой, тележка со сладостями, восторженный и немного испуганный гвалт первокурсников, шелест мантий – сейчас все это превратилось какой-то апатично-ностальгический калейдоскоп. Ностальгия душит, но во взгляде Гермионы уже не отражается ничего. Совсем ничего не выражается. Если закрыть глаза, можно представить – все как раньше. Ее мальчишки вот-вот ввалятся в купе и плюхнутся на сиденья рядом, протянут ей шоколадную лягушку. Эй, скажут, Гермиона, хватит киснуть. Сидишь, скажут, сморщенная, как жопа Мерлина. Она, конечно же, надает им подзатыльников за такие выражения, но лягушку возьмет. Вслед за ними заглянут близнецы Уизли, пустят пару колких (может, даже слишком) фраз в сторону слизеринцев. Пройдет мимо Лаванда Браун. Поздоровается Полумна. Август сквозняком из открытого окна расцелует им на прощание щеки, а предсентябрьский закат встретит их так же обещающе и беспечно. Если закрыть глаза, можно почувствовать прикосновение прошлого – ведь оно пока так пугающе близко. Если закрыть глаза, можно убедить себя в том, что ничего не было. Но не выходит. Она правда старается, закрывает, но тут же в голове мелькают замозоленные воспаленные образы: Люпин и Тонкс. Фред. Дамблдор. Хагрид. Многие-многие другие, слишком много сраных других, целая куча лиц. И Гарри. Вот как бывает: Мальчик, Который Выжил – умер за всех. Отдал жизнь взамен на свободу и безопасность магического мира. Конечно, естественно, он погиб не зря. Герой пал, и теперь никого не сковывает ужас, стоит только назвать первую букву имени Темного Лорда, но – но, Мерлин, кому сейчас это нужно? Война, – какой сюрприз, – покалечила всех. До единого. Герой пал, а люди отныне – сломанные куклы (глубоко в душах их раздается только скрипучее "мама" и усталый плач). Герой пал, а люди теперь – пустая оболочка, пока существующая воспоминаниями о тех, кем набила свое бездонное брюхо смерть. Тук-тук. Тук-тук. Пейзажи проматываются лентой, поезд движется вперед. Рон отказался доучиваться в Хогвартсе, и его можно понять. Слишком, блять, много, чертовски много связано с этой школой. Он не выдержит и дня в месте, где каждый кирпич напоминает о его лучшем друге. Если бы Грейнджер не пыталась быть сильнее (читай: отключить в себе человека), она бы и сама никогда сюда не возвращалась. Однако год надо закончить; жизнь не ставится на паузу, нет времени на восстановление. Нужно идти дальше. Что касается Джинни, то все еще хуже. Хоть она и отправилась вместе с Гермионой на учебу, живой ее назвать трудно. Герой пал – и забрал с собой все ее силы, все эмоции, всю волю к жизни. Джинни практически нет уже здесь: делает, что говорят. Смотрит, куда говорят. Ест, когда говорят, слушает. А сама молчит, молчит уже четыре месяца, с самого мая. С самой битвы. Гермиона порой думает с почти истерической мольбой: Джинни, милая Джинни, пожалуйста, покричи, поплачь, позаламывай руки, покруши комнату. Дай, пожалуйста, знать, что ты еще с нами. Мерлина ради, Джинни. Но – нет. Пусто. Так уж сложилось: жизнь продолжается и тянет их всех за собой – никаких пауз, ублюдки, пейте меня залпом, пока я не полезу у вас из ушей, пока не утоплю вас в себе окончательно. Она продолжается, эта сучища жизнь, и все, чего Гермионе сейчас хочется – это запереть себя в заучке Грейнджер. Выхода другого нет. От одиночества спасет только тотальное одиночество. Тук-тук, тук-тук. Тук-тук. Ну уж нет, только не сегодня. Если кто-то решил ее навестить сейчас, катитесь к черту. Никакой компании, никаких бесед. Стучите в другие двери, а этой сегодня не существует. Джинни в соседнем купе, загляните-ка лучше к ней, попяльтесь в ее бездумные зрачки. Нельзя сказать, что Гермионе пришлось стать жестче. Это произошло само собой, это выросло в ней из семян обстоятельств, из ран на сердце, из дерьма вокруг. Взгляд Малфоя, появившегося в проеме, мало чем отличается от ее собственного, и это даже немного радует. Гермиона знает, что он просто ищет свободные места, она даже готова предложить ему свою компанию. Только вряд ли его такая компания прельстит – грязнокровка-переучка, старая добрая Грейнджер. Приятнее в навозе искупаться, да ведь, Малфой? Малфой замечает ее и на какой-то миг смотрит чуть более осознанно, даже с долей понимания. Секунду спустя ухмыляется, изчезает с горизонта. Поворачивать голову в его сторону сил нет (да и смысла тоже не особо), в мозгу пролетает разумная мысль: хер с ним. И еще одна: скоро уже прибудем. И еще: пора одеваться в школьную форму.