Мята и Корица

– Добрый день. Меня зовут профессор Майкл Аддерли, и, как вы уже догадались, я ваш новый преподаватель Защиты от Темных Искусств, – молодой мужчина облокачивается на учительский стол, его голубые глаза сканируют класс подобно рентгену, и все студенты это ощущают. Обаятельно улыбается, запускает руку в светло-русые волосы – профессор, неужели вы красуетесь? Гермиона мрачно отмечает про себя: лишь бы не второй Локонс. Он встает, подходит к доске. Аккуратно выводит на ней свое имя. Не взмахом палочки, обычным мелом. На вопросительные взгляды улыбается снова: – Я предпочитаю не злоупотреблять магией. И вам пока не советую. И всем это оказывается явно не на руку. Лектор из профессора отличный, но столько писать им не доводилось со времен жабы Амбридж. Гермиона ведет конспекты старательно, не скрывая удовлетворения от структуризации темы. Боковая сторона ладони немного окрашивается от чернил, но это пустяки, главное не запачкать чистые листы. Для Грейджер это почти медитация: аккуратный почерк, красивые буквы, идеальные сочетания абзацев, таблиц, подчеркиваний. Так как в конце года их ждет финальный экзамен, Аддерли уверен, что начинать нужно с повторения материала, пройденного за предыдущие шесть лет. Как будто всем не хватило "повторений" в финальной битве, думает Гермиона. Однако в глубине души догадывается: профессор избегает практики и новых тем, чтобы не давить на живое. Не ворошить травмы. Девушки поднимают на него глаза чаще обычного – этого и стоило ожидать. Ерзают задницами по стульям, заправляют за ухо пряди. Задают вопросы. Грейджер находит это больше милым, чем недопустимым, ведь их неосознанный флирт сейчас является стимулом к учебе. Она даже рада этим вопросам, этим ерзаниям и прядям – в таких мелочах ей видится ход жизни. Возвращение ее в прежнее русло. Сознание снова фиксирует эти моменты сухо и холодно – факт, факт, факт. Грейджер не разучилась видеть жизнь вокруг. Она разучилась ее чувствовать. Первое впечатление оказалось ошибочным: Аддерли ни капли не похож на Локонса. Гермиона подмечает его увлечение делом, подмечает его чуткость к настроениям студентов. Настроения студентов нынче нестабильны, в ход идет дипломатия. Надо сказать, справляется он просто мастерски. Не лекция, а произведение искусства. Однако взять на себя смелость сравнить его с Люпином (в горле удушливо шевельнулось) Гермиона пока не решается. Тянуть руку при каждом вопросе нет никакого желания – внутренняя заучка Грейнджер ограничивается сегодня ведением тетради. Конечно же, однокурсницы не упускают ни одного из этих шансов: за внимание профессора с первой же минуты ведется негласная борьба. Гермиона кривит уголок рта, одобрительно прикрывает глаза – только что Падма Патил ответила верно. Колокол звонит по оконченному уроку. Сумки студентов жадно пожирают книги, вылетают на плечах из кабинета. Следующий урок – Трансфигурация. С кем? Естественно, со Слизерином, как же иначе. Все в лучших традициях дешевого пошловатого кино. На арене – два веками непримиримых факультета, Монтекки и Капулетти. Рассаживайтесь по местам, дамы и господа, доставайте попкорн. Раньше Гермиона старалась садиться как можно ближе к учителям: так лучше усваивается материал. Сейчас же ее излюбленное место – последняя парта. Спокойствие, уединение, никто не докучает своим слишком близким присутствием. Личное пространство она всегда ценила как высший дар. Макгонагалл недовольно обводит взглядом студентов. Слизеринцы и гриффиндорцы, как и всегда, разделили класс на две половины. Одна часть парт отливает изумрудным, вторая – ало-золотым. Трудно сказать, что витает в воздухе: то ли неприязнь, то ли ненависть, но ненависть более утробная, не такая поверхностная, как раньше. Слизеринцы сражались на стороне Темного Лорда – вот чем пропитан кабинет. Они умирали за разные цели, рвали друг другу глотки, были на противоположных сторонах баррикад. Гермиона чувствует, что не все так однозначно, что полярностей нет, но и сама не может отделаться от липкого отторжения. Она слышала в коридорах возмущения: почему слизеринцам разрешили вернуться в школу после всего, что они сделали? После всего, что пережили студенты остальных факультетов за последний год, почему? Ответ Макгонагалл был непреклонен – каждый заслуживает прощение, каждый заслуживает возможность учиться. Слизерин изрядно помотало, честно сказать. Даже малыши-первокурсники сейчас отмечены клеймом предательства. Теперь обозленные и уставшие подростки с других факультетов сделали змеек козлами отпущения. Грейнджер мысленно морщится: мы сражались за мир и равенство, а в итоге просто поменялись ролями? Строгий тон профессора (директора) разрывает тягучую тишину: – Внимание, студенты! Сегодня каждый гриффиндорец должен сесть со слизеринцем. После нескольких секунд осознания в классе медленно поднимается волна возмущения. – И либо вы выбираете пару сами, либо я рассаживаю вас по своему усмотрению. Как и стоило ожидать, никто не покидает своих мест. Макгонагалл устало вздыхает, потирает переносицу. – Вы сами сделали свой выбор. Долгопупс, к Паркинсон! Забини, к Патил! Финниган, к Гойлу... Напряжение растет с каждым новым соседством, будто бочку все плотнее и плотнее набивают порохом. Какие-то студенты морщатся, отодвигаются друг от друга на разные концы парт. Выражения чьих-то лиц становятся каменными, и, Гермиона знает, именно таких ребят сейчас лучше не трогать – иначе взрыва не избежать. Хочется надеяться, что участь остальных обойдет ее стороной, и получится продолжить спокойно сидеть одной, но: – Малфой, к Грейнджер!.. Гадство. Она выжидающе застывает. Малфой тоже не двигается. Оба, по видимому, надеятся, что в суматохе переселений никто не заметит пару смухлевавших. – Малфою и Грейнджер нужно особое приглашение? Не заставляйте ждать ни меня, ни весь класс. Имейте в виду, так вы просидите на всех совместных уроках весь этот год. В груди неприятно сжимается тугой комок. Слизеринец закатывает глаза, встает, небрежно бросает пожитки на ее стол. Гермиона слегка бледнеет, выпрямляет спину, но глаза на него все же поднимает. Полураздраженный вздох: – Я тоже не в восторге, Грейнджер, но давай обойдемся без этой ерунды, – достает пергамент, берет перо, – тебя нет, меня нет, и все. Что же это поднимается внутри нее? Уважение? Заучка Грейнджер, видимо, на этом уроке в отпуске – Гермиона не пишет тему, не смотрит в учебник, не слушает Макгонагалл. Перо в ее пальцах неторопливо выводит какие-то закорючки, орнаменты и линии. Малфою до этого нет никакого дела, но он не мог не заметить, какой другой она стала. Если честно, его это даже пугает, хоть и не удивляет: он видел, через что Грейнджер пришлось пройти. Кто-то бы даже совсем сломался от того, что легло на ее плечи, и потому он восхищается ей. Надо же, думает, неужели Малфой, – мысленно делает акцент на фамилии, – умеет кем-то восхищаться? Линии и орнаменты на пергаменте Гермионы тем временем начинают складываться в конкретные образы: это люди, их руки, позы, лица. Все хаотично, будто застыло в самый критический момент. Она не хочет продолжать, но перо само вырисовывает детали, и в конце концов ее внимание приковывает образ в середине. Во всем круговороте фигур этот образ единственный абсолютно статичен. Круглые очки, лукавая улыбка, шрам в виде молнии на лбу. Образ смотрит прямо на Гермиону, и она чувствует, как учащается ее сердцебиение. Что-то не так, что-то явно не так, дышать становится тяжелее. Образ косится на Малфоя, сидящего справа. Снова на Гермиону. Зрачки образа начинают бешено крутиться из стороны в сторону, его лицо меняется, принимает неистовое выражение. Воздуха не хватает. Гермиона резко поднимает голову, оглядывается вокруг – класс будто стал слишком выпуклым, он заполняет собой все ее сознание. Она думает: Мерлин, все сейчас посмотрят на нее. Думает: ее выгонят из школы, Мерлин, вышвырнут на улицу. Думает: хоть бы не потерять сознание, хоть бы не потерять сознание, хоть бы не потеря-... – Грейнджер, ты чего? – Малфой недоуменно и осторожно касается ее локтя. Гермиона резко отшатывается. Вдохнуть не получается, рот только открывается и закрывается. Сердце стучит слишком сильно, в груди давящая боль. Руки совсем онемели. Думает: боже, да она же сейчас умрет, сейчас умрет, божемойонаумирает. Его реакция мгновенна. Малфой хватает Гермиону за руку, без объяснений выводит в коридор. Прислоняет к стене, поддерживает за плечи. – Дыши, Грейнджер. Не получается, воздуха слишком много, не получа-... – Четыре секунды вдох, четыре выдох, – он смотрит ей в глаза, дышит вместе с ней, – Мерлин, да ты вся дрожишь. Давай. Вдох. Медленно, рвано вдыхает. Малфой немного ждет, затем отсчитывает секунды выдоха. Гермиона выдыхает. – Почувствуй свои ноги, Грейнджер. Почувствуй землю под ними, – серые радужки излучают сосредоточенность, – почувствуй опору. Под ней холодный каменный пол замка, твердый и нерушимый. – Слушай мой голос, Грейнджер, не думай об ощущениях, поняла? Ты в школе, в безопасности. Никто не причинит тебе вреда. Слушай меня. Мимо прошла малявка с Пуффендуя, видишь? В соседнем коридоре бормочет призрак сэра Николаса, как вы там его зовете? Хрипит: Безголовый Ник. – Расскажи мне, что происходит вокруг, давай. Вдох, выдох, Грейнджер. Гермиона продолжает дышать, старается сфокусировать хоть на чем-то взгляд. Говорит: справа идут два когтевранца. Огонь в факеле дрожит. Безголовый Ник появился в коридоре. Прошел сквозь стену. Дышит. Говорит: на улице воет ветер. Слева слышны шаги. Мимо прошла девочка в красном шарфе. – Стишок какой-нибудь помнишь из детства? Расскажи мне, давай. Гермиона пытается сконцентрироваться. Вспоминает, медленно произносит: божья коровка, божья коровка, лети домой. Что дальше? Кажется – твой домик в огне, твои дети улетели. Гермиона говорит: все твои дети улетели, кроме малышки Энн. Говорит: она спряталась под сковородкой. Говорит, и дышать становится легче. В груди постепенно перестает давить, реальность уже не кажется такой всепоглощающей. Малфой все еще крепко держит ее плечи смотрит внимательно. Говорит что-то про восьмой этаж. Гермиона слегка кивает, и он берет ее за руку, ведет. Она остраненно наблюдает, как он три раза проходит мимо одного и того же места, как на пустой стене появляются очертания двери. Подмечает уголком сознания: Выручай-комната. Малфой заводит ее внутрь, усаживает в кресло. Сам остается стоять. Кресло большое и мягкое, дрожь постепенно утихает. – Это была паническая атака, Грейнджер. Тебе следует отдохнуть здесь. Ошалело кивает. Малфой не говорит больше ни слова, разворачивается. И выходит.