Свет

Когда в наш мир придёт зима, Я не смогу уснуть... (с)

«...и далее так продолжаться не может. Довольно было разговоров и споров, довольно резких слов. Каждому из нас известно, что согласия не выйдет. Полагаю необходимостью подчеркнуть, что я остаюсь при своём мнении и переменять его не намерен...» Сергей сложил письмо, медленно придавил ногтем по сгибу. Зачем-то потрогал сургучную печать – в том месте, где оттиск надвое переломила трещина. Негромко сказал: – Это – разрыв. Миша, молча слушавший его, вскинулся, отвернулся от окна и подошёл к столу. Осторожно вытянул у Сергея из-под руки листок, развернул, пробежал глазами по строкам, будто хотел убедиться, что всё, только что прозвучавшее – правда. Вернул письмо, глянул с грустью: – Неужели так и не сойдётесь, Серёжа? Вы ведь сколько лет уже знакомы. – Не в знакомстве дело, – Сергей вздохнул. Неприятно было пытаться разобрать сложившуюся ситуацию на составляющие детали, да ещё и сделать это беспристрастно. Кого надо осудить – себя или Пестеля? Сергей считал так, Павел иначе, спорили они долго и много, едва не до хрипоты, и ничего не добились. – Раскол в наших рядах опасен для общества, в непредвиденном случае мы не сумеем действовать слаженно. И я, и Павел это понимаем. Но именно к расколу мы в конце концов и пришли, понимаешь? Миша кивнул. Спросил с заминкой, словно не уверен был, что Сергей станет его слушать: – Если это необходимость, ты можешь сохранить связь с Павлом через меня. Всё дело ведь в ваших идеях, через которые началась и ваша неприязнь, верно? Так тебе совсем не нужно видеться с ним, чтобы продолжать убеждать его. – Тебе будет тяжело, – отозвался Сергей, рассеянно постукивая по подлокотнику. – Из огня да в полымя. Я знаю, ты глубоко уважаешь и его, и его идеи. – Я справлюсь, Серёжа. Мне не впервой. Это ведь и для тебя важно, хоть ты и не упоминаешь, насколько. Так позволишь?.. – Разве я когда-нибудь отказывал тебе? – улыбнулся Сергей, перестав вертеть в руках злополучный лист, исписанный ровным, очень разборчивым почерком. – Спасибо, Мишель. Миша тихо засмеялся в ответ, схватил его за руки, тряхнул огненными вихрами. – Всё будет хорошо!

* * *

– И долго ли ты ещё продолжишь разрываться на две части? – Пестель снял очки, отложил какую-то книгу и повернулся к Мише. – Ты отнюдь не так легкодумен, как показалось мне при первой нашей встрече. Скажи откровенно – прав Сергей в своём упорстве или нет? Ты знаешь об этих планах, участвовал в их обсуждении. Неужели для тебя не очевидно, что начинать выступление здесь едва ли не означает самоубийство? Сергей не может знать наверное, скольких увлечёт собственным примером и сколько оставят его при первых же неудачах. Он не может знать, достаточно ли велика его сила. Ты ведь осознаёшь всё это, Миша. Государственные перевороты с маху не делаются, необходима подготовка и подготовка тщательнейшая. – Я понимаю. Но за Сергеем пойдут многие, в полку его любят и непременно послушаются. Если мы впоследствии увидим, что напрасно упустили время, то пожалеем неоднократно, что не воспользовались удобным случаем на смотру. Да и наши товарищи из столицы ни словом не обмолвились о том, что возможно полагаться на их поддержку. Далёкие планы не всегда удачны, даже если прекрасно продуманы, разве не так? – Значит, ты пойдёшь не за мной? За Сергеем? – Я не отказывался от исполнения и твоего плана, – Миша нахмурился, закусил губу. Было видно, как возрастает в нём волнение. – Ты ведь хочешь заставить меня выбрать не способ действий, а того, к кому я примкну, когда представится случай к успешному выступлению. – Сергей наверняка говорил тебе, – Пестель помрачнел. – Резкое расхождение в замыслах невыгодно обществу. Тем более оно опасно, если не могут прийти к согласию те, кто его возглавляет – руководители управ. Я предлагаю один путь, вы тянете в противном направлении. Мы не сумели договориться с Муравьёвым – приезжаешь ты, но не желаешь меня слушать. – Неправда, неправда, – живо возразил Миша. – Если бы я не собирался слушать тебя, стоило ли мне приезжать? – Скажи, – Павел Иванович слегка наклонил голову. – Сам ты вызвался играть роль посредника между мной и Сергеем, или это он тебя попросил? – Я сам... – И каких результатов ты ждёшь от наших переговоров? – Господи, да помиритесь же! – почти выкрикнул вдруг Миша. – Сергей добрый, ему эта размолвка поперёк души, да и тебе самому ведь неприятно. Дело наше начинали вместе, одними из первых в обществе были, зачем ссориться именно теперь, когда ты сам твердишь о важности согласованных действий! Он задохнулся, замолчал. Пестель вздохнул. – Нельзя так много воли давать своим чувствам. Сергей тебя любит, положим, ты вступаешься за друга, иного я от тебя и не ожидал. Я к твоему поведению привык, иначе ты всё равно не умеешь. Но вовсе не значит, что другим хватит терпения всякий раз тебя выслушивать до конца. Я не хочу тебя обидеть, но Сергей тебе едва ли на это укажет. – Не переводите разговор на меня, – тихо, но твёрдо произнёс Миша. Он шагнул к письменному столу, расстегнул портфель и положил на край запечатанное письмо. – Я приеду ещё, а сейчас позвольте проститься, если ничего не пожелаете передать на словах. – Передай Сергею, что я готов к переговорам и согласен вести их через тебя. Пока это всё, что я могу сказать. Миша коротко поклонился и вышел. Павел Иванович поднялся с дивана, на котором сидел в продолжение всей беседы, оглядел кабинет, как будто в обстановке что-то неуловимо изменилось за истёкший час. Потом взял со стола оставленный конверт и надломил печать.

* * *

– Что случилось? – Ничего, так, пустое. – Я ведь знаю, что не пустое, не отговаривайся. Миша досадливо отмахнулся, заходил по комнате, почти заметался. Сергей неотрывно следил за ним, заставляя себя оставаться на месте. Глубокие переживания Миша не умел скрывать – бился, как бабочка об оконное стекло. Но успокаивать его сейчас было бесполезно, ни слова из сказанного Сергеем он не услышал бы. – Павел намекает, что для нас будет лучше присоединиться к его единомышленникам. Что лучше, если ты перестанешь упорствовать и признаешь его правоту. Что мне надо бы следовать за ним, вместо того, чтобы защищать твоё мнение. – А ты как считаешь? – негромко спросил Сергей. Миша развернулся, приблизился стремительно, заглянул в лицо: – Я не думал, что это окажется так трудно. Меня ведь и вправду, – он грустно усмехнулся, – словно на две части разрывают, всё никак разорвать не могут. Больно это, Серёжа, ох, как больно. – Я предупреждал. Ты вправе отказаться – даже теперь. – Нет, – Миша покачал головой. – Не вправе. Я сам вызвался и взыскивать за собственные трудности мне не с кого. Только если с самого себя. – Ты уверен, что твои усилия будут соразмерны результату? – Я ни в чём больше не уверен, – вдруг шёпотом признался Миша. Хотелось привлечь его к себе, погладить по червонно-рыжим в полутьме комнаты волосам, приободрить. Но Сергей чувствовал – в этот раз он не сможет. Почему – не дал бы отчёта даже перед собой. – Знаешь, я всё ждал, когда ты, наконец, скажешь мне, что я не гожусь на роль шнурка в корсете. – Зачем ты так? – Сергей будто со стороны услышал свой голос. – Зачем, Мишель? – Но ведь это правда. – У меня и в мыслях не было никаких шнурков, о чём ты... – А я и не говорю о тебе, – перебил Миша. – Я себе эту роль назначил и не справляюсь с ней. Одного не разумею, почему ты мне на это не укажешь? Ты ведь всегда знаешь, как лучше, Серёжа. – Я не понимаю тебя, – признался Сергей. Он действительно не понимал – впервые за несколько лет их дружбы. Это было странно, почти страшно. «Как я могу не понимать – тебя? Кого, если не тебя?». Миша хотел что-то сказать. Сергей успел заметить промелькнувший в его глазах испуг, отражение того же мимолётного, неясного ощущения разомкнутости, разорванной нити. Но он передумал и, скрестив руки, задумался о чём-то. Воцарившаяся тишина обхватила, придавила их – как если бы на плечи опустились чьи-то тяжёлые ладони. Рядом хрустнул фитилёк свечи (на столе стоял канделябр). Сергей повернул голову. Огонёк покачнулся, как живой, едва не упал, но сразу выровнялся, вытянулся, окреп. И стал расти, расширяться, выжимая из глаз невольную слезу, стремясь залить светом всю комнату... Сергей сморгнул. Привиделось. – Утром уеду, – сказал Миша, покосился на Сергея и тут же отвёл взгляд. – Никаких не терпящих отлагательства поручений, писем, требующих передачи, и прочего – нет? – Куда ты уедешь? – вместо ответа спросил Сергей. Выражение Мишиного лица показалось ему натянутым. Точно он очень не желал, чтобы угадали его истинные чувства, и надел незримую карнавальную маску. «Господи, Мишель, да что с тобой? Что с нами обоими?». – В полк наведаться хочу, давно не бывал. Иной раз всё же лучше поостеречься от злоупотреблений по службе, – уголок губ чуть дрогнул. – От того, что ты уедешь сейчас, ничего не изменится. То, что тебя тревожит, ты заберёшь с собой и останешься с этим один на один. Тебе незачем уезжать. – Я сам решу! – вспыхнул вдруг Миша. – Моё недолгое отсутствие обществу не повредит, будь покоен. Я не маленький мальчик, Серёжа, а ты мне не отец и не старший брат, чтобы постоянно наставлять на правильный путь! И осёкся. Беззвучно ахнул, зажал рот рукой, словно пытаясь удержать вырвавшиеся слова, и выбежал из комнаты. Через десяток-другой секунд глухо хлопнула ведущая на улицу дверь. Сергей медленно поднялся, подошёл к окну, но ничего не увидел, кроме снежной круговерти. Последние Мишины слова были как хлёсткий удар, от которого долго горит потом кожа. И правда горело – где-то глубоко внутри. Можно ли влепить пощёчину душе? Можно. Миша вернулся через четверть часа, но к Сергею не зашёл. Как и собирался, уехал под утро, едва начало светать. Сергей запоздало вышел к дороге – не проводить, посмотреть вслед. И долго думал, глядя на размывавшийся в серой полутьме поворот: что мы сделали не так минувшим вечером? Чего не успели сказать? И ещё: оказывается, так просто воздвигнуть стену обиды и скрыться за ней, не успев даже заметить, когда и как она возникла.

* * *

Ноябрь – угол года. Год забивается в ноябрь, как зверь в нору, и долго медлит, оборачивается назад, ищет что-то в ушедшей череде дней, из которых состоит. Ищет в себе что-то утраченное, безвозвратно упущенное, без чего не замкнётся в годовое кольцо цепь из двенадцати звеньев-месяцев. Тоска принуждала то и дело выглядывать на улицу, прислушиваться к тишине, ждать, не раздастся ли звук скорых, лёгких шагов, не стукнет ли не придержанная в спешке дверь. Тоска подчиняла, одолевала, обнажая тщательно скрываемую в дальнем уголке боль. Тоска тянула и выла внутри. Сергей молчал. Он поехал бы к Мише на следующий же день, если бы мог. Он порой завидовал младшему другу, срывавшемуся, как птица с ветки, в любую минуту, если нужно куда-то съездить. Завидовал смиренно и спокойно – если так вообще можно завидовать – потому что возможности изменить что-либо не имел. Он не сумел бы надолго покинуть полк, тем паче не сумел бы сделать этого по мгновенному решению. Сергей был как каторжник, прикованный к стене длинной цепью: вроде и отойти можно, сделать несколько шагов, хоть не без усилий, а потом – раз! – и цепь натянется со звоном, никуда не отпустит. Он пробовал писать письмо, но нужные, верные слова не подбирались, и Сергей чувствовал себя бессильным перед чистым листом. Бывало, помимо его воли ложились на бумагу из-под кончика пера отрывистые строки на французском языке. Две, три, не больше, чаще без рифмы, Сергей тут же обрывал их, не перечитывая, и безжалостно жёг едва тронутые чернилами страницы. Что-то рвалось в нём наружу, требовало выхода. Что – он не знал, но придавливал это, запрещая себе забираться далеко в собственные мысли. Чуть больше недели спустя Сергей направлялся на квартиру после строевых занятий. Очень хотелось поскорее вернуться к теплу, день стоял холодный, ветер забирался под одежду. Противоестественно-белым до рези в глазах казался снег, хотя солнце не выходило из-за непроницаемой завесы плотных серых облаков. Сергей щурился и сжимал губы. Его окликнули сзади. Он обернулся и едва не столкнулся с Кузьминым. Тот поспешно отступил назад и негромко спросил: – Так придёте сегодня к нам, Сергей Иванович? Я от вас ответа не дождался утром, догнать решил. – Боюсь, что не приду, – Сергей смотрел на Кузьмина, на безмолвную улицу, и не мог разобрать, земля ли качается у них под ногами, или это в его сознании всё окружающее расплывается. – Нездоровится мне. Кузьмин сочувственно покивал, осмотрел Сергея с ног до головы, почти ощупал цепким внимательным взглядом. И вдруг заметил: – Давно ваш друг не приезжал. Нет от него вестей? – Давно, – согласился Сергей. Дыхание стало горячим, а каждый вздох обжигал изнутри холодом. Зачем-то прибавил. – Письма жду. Обещал вскорости вернуться. Дорога домой проскользила в памяти, не отпечатавшись ни единым ощущением. Он помнил только, что идти по снегу было неимоверно тяжело. Голову словно стянул железный обруч, мысли не слушались. Сил едва хватило раздеться и лечь, закрыть глаза, чтобы провалиться в глухое забытьё, как в пересохший колодец, где нет ни звуков, ни цветов, ни времени.

* * *

Миша бросил поводья, слез с лошади и шагнул к ближней сосне, прислушиваясь к тихому шелесту леса. Он слышал всё: скрип колышимых ветром ветвей, шорох почерневших, но всё ещё не сорвавшихся с дерева мёртвых листьев. Понять вот, правда, не умел, что ему хотели нашептать. Миша погладил ладонью шероховатый ствол, прижался к сосне спиной. Он всегда мчался как мог быстро, летел почти, если позволяла дорога. Но от собственных переживаний было не увернуться, не укрыться – в этом Сергей, конечно, оказался прав. Вернуться к нему? Он ведь ждёт. Наверное ждёт, он всегда Мишу ждал, из всех разъездов по делам общества. Встречал на крыльце или в доме, если дни стояли хмурые, чуть улыбался ясными серо-синими глазами и обнимал – так, как это делал он один. Так, что сразу выравнивался стук сердца, частый после безрассудной скачки, и приходило спокойствие, то особое спокойствие, которое ощущалось рядом с Сергеем – и больше ни с кем и нигде. Сергей добрый. Но разве он простит? Разве забудет то стыдное, вырвавшееся в дурном запале:«Ты мне не отец и не старший брат!» А Сергей ведь ему во сто крат ближе отца и дороже брата. Выходит, Миша в лицо ему бросил, что он, дескать, никто, неродной, чужак. Миша запрокинул голову, замер. Он ясно видел, как раскачиваются верхушки сосен, той, под которой он стоял, и соседних. А где-то над ощетинившимися верхушками посреди выцветшего неба катилось тусклое зимнее солнце. Хрустнул снег под копытом. Миша вздрогнул, взглянул на лошадь и медленно пошёл к ней. Лошадь скосила карий глаз, легонько махнула хвостом. Миша обнял её за шею, провёл пальцами по тёмной гриве. – Надо вернуться, – еле слышно проговорил он. – Надо вернуться. Сосны скрипели.

* * *

Далеко внизу расстилались поля – поначалу занесённые после метели, потом с широкими рваными проталинами. Сергей чувствовал знакомый запах мокрой, смёрзшейся за зиму земли и первой нежной зелени. Он видел себя словно со стороны и вместе с тем был собой. Чёрное с золотом оперение, широкие крылья. Встречный ветер ласково скользил по перьям, не препятствовал полёту. Тень распростёрлась под ним на поверхности полей, как вторая птица, как иной человек. Сергей знал, что это сон, и помнил его. В первый раз чёрно-золотые крылья и земля приснились перед вступлением в Париж. Во второй – перед историей в старом полку. Сон был хорошим и тревожным, зовущим, но заканчивался всегда одинаково и неумолимо. Талый снег на полях превратился в ржаные волны колосьев, перекатывавшихся точно вслед за проносившимся над ними Сергеем. А потом тень исчезла. Пропала, словно солнце зашло за тучу. Но Сергей знал, что это не так. Он взмыл выше и почувствовал, как обдало жаром спину, как мгновенно нагрелся воздух. Посмотрел вбок, на растянутое в воздухе крыло, и начал клониться на сторону. Он ждал боли, неизбежной, неотвратимой, как все другие изменения в этом странном сне. И боль пришла. Белый свет обжёг глаза, ослепил, заставил застыть на мгновение, как мошку в капле тягучей смолы. Белая боль разошлась по телу – от когтей до кончиков перьев. Свет приближался, раздирая грудь, прожигая сердце. Проснуться было невыносимо трудно – как раздвинуть руками воду, просвеченную солнцем. Сергей открыл глаза и тут же закрыл вновь, приходя в себя. Казалось, кровь горит изнутри, под кожей, разливаясь жидким огнём. Что-то не давало вздохнуть свободно, душило. Он приподнял ресницы и совсем не удивился, когда рассмотрел сидящего на стуле, близко-близко к кровати Мишу. Тот дремал, склонив к плечу голову. Свеча на столике плохо освещала Мишино лицо, из-за падавших теней он казался – нет, не старше своих лет, но теперь полутьма стёрла с него всю тонкость юности и сравняла возраст с внешним видом. Сергей заворочался, собираясь высвободиться из одеяла, причинявшего неудобство, и закашлялся. Миша выпрямился, поднял ещё затуманенный дрёмой взгляд и тут же вскочил, поспешил помочь. Откинул одеяло, приподнял Сергея на подушках, поднёс к губам стакан с водой. Он был весь точно натянутая тетива – звеняще-тревожный, беспокойный. Язык, пересохший, как прошлогодний лист, слушался плохо. Сергей хрипловато пробормотал: – Спасибо. Миша поставил стакан, осторожно присел на край кровати. Сергей всё так же не открывал глаз до конца, но смотрел, не отрываясь. Миша заговорил тихо, торопливо, будто боясь, что Сергей его перебьёт: – Ты вправе сторониться меня, я знаю, что не должен был приезжать вот так, даже не предупредив. Ты, наверное, не захочешь меня видеть после того, что я наговорил тогда, но я не уеду, пока ты не поправишься. Ты меня не заставишь. Я сам уеду, потом... если ты скажешь. Ты ведь был прав, мне стоило прислушаться, ты никогда не советуешь дурного, а я... А одному ещё хуже, во много раз хуже. Серёжа, прости меня. Я уеду, если ты захочешь, потом уеду, только скажи, что можешь меня простить. Ты мне как брат, ты всегда им был для меня, я не знаю, как мне в голову пришло... Прости... Миша шептал горячо, сбивчиво, словно ещё немного и станет на колени. Шептал эту околесицу истово, как какую-то молитву – и, что самое страшное, действительно в неё верил. Сергей знаком остановил его, разлепил губы: – Глупостей не говори, Миша. Миша вскинулся – побледневший от волнения, с пятнами нервного румянца на щеках, с блестящими не то от подступивших слёз, не то от свечного огня глазами. Сергей высвободил из-под одеяла руку, Миша вложил в его ладонь свою, худую, непривычно прохладную. Другой потянулся к Сергеевой голове, коснулся пальцами лба, перепутавшихся волос. От его руки еле уловимо пахло травами, как летом в поле после дождя. – Я сон видел, – проговорил вдруг Сергей. – Будто я – чёрно-золотой сокол, только очень крупный, огромный. Там, во сне, свободно, улететь можно, куда воля твоя позовёт. Миша слушал внимательно. Погладил по голове, склонился к Сергею ниже, прошептал: – Ты не улетай далеко. Пожалуйста. Рыжие волосы смешивались со свечным пламенем. Свет – белый, сильный, всеобъемлющий – ширился, накрывал, обжигал. Сердце горело. Но было уже не больно.