Свет

Ты проходишь на Запад Солнца, Ты увидишь вечерний свет. Ты проходишь на Запад Солнца, И метель заметает след. (с) – Тебе стоило бы поберечься, – сказал Миша, не отводя глаз от полыхающего неба. Сгущался закат, и на всё ещё покрытую снегом землю ложился тот необыкновенный, розовато-лиловый нежный отсвет, который нечасто можно увидеть в марте, в особенности, в этих краях. – Здесь гораздо холодней, чем внизу. Они взобрались на вершину холма, оставив у подножия окольные дома, голоса васильковских жителей, изредка разносившиеся в стылом воздухе, и поворот дороги. Сергей вздохнул – глубоко, сильно, так, чтобы стать на мгновение единым с ветром и различить запахи, принесённые им. – Нет поводов для беспокойства, Мишель. Мне будет гораздо легче, если ты перестанешь преувеличивать опасность, по твоему убеждению, грозящую мне от малейшего сквозняка. Здесь хорошо. Я рад наконец-то вновь почувствовать жизнь, как ты говоришь. – И всё-таки ты так и не оправился от болезни до конца, – возразил Миша и осторожно провёл ладонью по его плечу – не то погладил, не то расправил мелкие складки сукна. – Думаю, я вправе беспокоиться за тебя после всех твоих забот обо мне. Позволь мне отвечать добром и загладить мою прежнюю ошибку. Последние слова он произнёс полушёпотом, ветер подхватил их, забрал и унёс в сизо-алую даль. Сергей уловил отзвук неугасшей горечи в Мишином голосе. – Не нужно называть вышедшее между нами несогласие ошибкой. Людям свойственно порой не понимать друг друга и не сходиться во мнениях. Прошло уже достаточно времени, не лучше ли простить это друг другу? – Я потерял самообладание, – отозвался Миша, по-прежнему не глядя на Сергея. – Павел верно говорил тогда, моя склонность к... экзальтации может мне повредить. – Разве я когда-нибудь осуждал тебя за твои чувства? – очень серьёзно спросил Сергей. Миша покачал головой. – Дело ведь не столько в моих чувствах, сколько в их силе и в словах, которые мне иной раз не под силу подобрать. Я отдаюсь переживанию весь, я не умею иначе, меня подхватывает течением и... Вот, ты и сам видишь, я не способен это объяснить даже тебе. – Тебе нет необходимости объяснять мне, – негромко заметил Сергей. – Я понимаю тебя. «Лучше, чем кто-либо другой» недосказанным эхом растворилось между ними, потому что договорить это мог каждый, и оба они услышали окончание фразы, потому что оба подразумевали его, и ещё потому, что это была правда. – Я ощутил тогда, как что-то обрывается – здесь, – Миша приложил руку к груди. – но не знал, что надо сделать и как исправить. И ты, Серёжа, ты же тоже не знал? Иначе размолвка бы не вышла, или вышла, но не столь тягостная. Миша обхватил себя за локти и вскинул голову, подставив лицо начинающим тускнеть небесным краскам. Его профиль, чётко очерченный в жгущих солнечных отблесках, превратился в чеканный профиль с древних монет времён Римской империи. Мимолётное впечатление нарушал только чуть вздёрнутый кончик носа, да, пожалуй, еле приметное движение ресниц. Он устал, подумал Сергей. Он устал, потому что никогда не сидел на месте более недели, потому что не спал, проводя ночи у его постели, и подтачивал сам себя виной изнутри, заново тревожил давнишнюю рану, не позволяя ей зажить. Миша приехал сразу после того, как Сергей в последнем письме вскользь иронически упомянул о своём нездоровье. Опасности не было, но в скорбном изломе бровей и пристальном взгляде Мишиных тёмных глаз отражались тревога и мучительная, какая-то неопределённая нерешённость, от которых Сергею хотелось его освободить. Сергей был невыразимо благодарен Мише, терпеливому и внимательному до трогательного надрыва. Он приносил в комнату запах травяного отвара, который обыкновенно передавала с ним квартирная хозяйка, и чего-то переменчиво-холодного, свежего и нездешнего. Запах зарождающейся весны. Миша зачитывал вслух старые французские пьесы, в ограниченном числе имевшиеся у Сергея. Его голос – звонкий, ясный – дрожал и прерывался, когда речь заходила о незыблемости человеческих прав и готовности умереть за идеи свободы. Сергей любил его слушать, любил и его голос, и особенно любил его за эту волнующуюся дрожь торжественных минут. В один из долгих вечеров Миша распечатал и прочёл письмо от Пестеля, уведомлявшего о намеченном на следующие дни отъезде в Петербург. «По возвращении из столицы, – писал Павел, – намереваюсь навестить вас в Василькове и кратко обсудить итоги поездки. Ваш друг известил меня о вашей болезни, что немало меня огорчило. Искренне надеюсь при нашей встрече увидеть вас в добром здравии». – Быть может, ещё возможно для вас восстановить прежние отношения, – Миша поднял глаза от листка и неуверенно взглянул на него. Сергей слегка улыбнулся. – Нет, Миша. Поль – человек с доброй душой, но крепкими и непоколебимыми доводами рассудка. Одно его приготовление к новому обсуждению доказывает, что он всё ещё верен своему стремлению переубедить нас – не в том, так в ином. Миша вздохнул и положил письмо на край одеяла. На его лицо вместе с тенями так явственно легла грусть, что Сергей прибавил: – Я ведь не принуждаю тебя. Ты волен держаться мнения, отличного от моего. Миша не ответил, только бережно поправил его встрепавшиеся волосы и тихонько погладил по голове. Он устал, и оттого природная живость движений притупилась в нём, уступив смутной задумчивости. Сейчас Миша даже говорил как будто меньше и реже, и Сергей угадывал, что вскоре его вновь придётся отпустить – возродить в крови горячую порывистость смелой юности, обрести покой в безудержной скачке и отчаянной погоне за ветром. Миша, словно услышав Сергеевы мысли, повернулся к нему, перехватив взгляд. – Солнце истратило весь огонь и уходит, чтобы завтра вернуться, – спокойно сказал он, кивком указав на сужающуюся багровую полосу у горизонта. – Пойдём домой, Serge? – Да, – отозвался Сергей. – Спускайся, я тебя нагоню. Миша не стал спорить. Коротко сжал его руку и направился к проложенной ими же тропе в хрустком, сбивающемся в комья снегу. Сергей дождался, пока затихнут его лёгкие шаги, и обратился к западу. В груди волной поднималась тоска – зовущая, добрая, предвещающая тонкий перелом в природе и скорую радость ранних рассветов. Сергей закрыл глаза, позволяя этой тоске разойтись по телу, смыть ненужные сейчас мысли, оставив обнажёнными искренние чувства. Солнце сгорело, и свет отпечатался алым всполохом на внутренней стороне век.