Свет

Я погибну, я погибну В ледяной степи, когда Чёрный ветер моё тело В жертву бросит холодам. (с) Снег шёл за окном – крадучись, мягко-мягко, косо опускались на землю снежинка за снежинкой. Завтра на этой выбеленной домертва земле они оставят свои следы. Совсем рядом вздохнул сквозь сон кто-то из офицеров. Их было четверо – шумных, смелых, гордых. Ко второму дню похода Ипполит ещё путал их лица и имена. Сразу запомнил одного только Кузьмина, поручика со строгим разлётом бровей и немножко диковатыми глазами. Кузьмин обменялся с ним пистолетами и вслед за Ипполитом повторил: «Свобода или смерть!» охрипшим от мороза и торжества голосом. Это было как причастие, как ночное откровение, как подтверждение шага за незримую черту. Назад дороги нет. Ипполит ещё не думал об этом, но уже чувствовал – когда на постоялом дворе они со Свистуновым спешно жгли бумаги. Пламя выплясывало прямо перед Ипполитом, так озорно и свободолюбиво, так по-доброму горячо стало от полыхающих языков, что он невольно протянул навстречу раскрытые ладони – чтобы вольное пламя перешло в его руки, оживило кровь, сделало смелым. Чтобы он не подвёл Сергея и смог стать равным тем, кто вышел на столичную площадь. Свистунов разрушил огненный морок, схватил за рукав, удержал: – Ипполит, вы с ума сошли? Обожжётесь ведь. «Не обожгусь», – хотелось сказать Ипполиту. Отчего-то он знал, уверен был, что огонь не причинит вреда. Но вновь потянуться к животворящему пламени под пристальным взглядом Свистунова всё же не решился. Что-то он обрёл тогда – что-то взял у спасшего их огня, взрастил в себе за долгие, тревожные часы дороги и привёз Сергею вместе с вестью от Трубецкого. И Сергей, наверное, почувствовал в нём это новое, иное, обнял и снова на мгновение, как в полузабытом детстве, заменил весь мир и всех людей вокруг. Он всегда понимал Ипполита лучше других. Потом было – суматоха выступления, чеканные команды, разнесённые ветром над Васильковом, светлая радость его, Ипполита, сопричастности. Лихая, безудержная какая-то доблесть в словах сидевшего подле Миши. Недоверчиво поглядывавшие на их отряд жители селений. И снег, беспрерывная, кажущаяся вечной круговерть без конца и без выхода. Тем яснее ощущалось, как неумолимо подтачивается горделивая уверенность их правоты, как рушится снежная вольница. Тише становились разговоры офицеров, резче – тени на лице Сергея, скорбная складка меж бровей. Ипполит видел, как он переговаривается с Мишей, серьёзно, хмуро объясняя ему что-то неслышное. Миша глянул из-под своей траурной чёрной повязки, улыбнулся почти горько: – Так Новый год же, Серёжа. Праздник. От этой незнакомой, не Мишиной улыбки веяло неизбывной, неутолимой тоской. Вспомнив её, Ипполит замотал головой: не верю, не верю, не хочу верить. Не назовут их отряд обречённым, ещё не кончился поход. Думать так – значило предать Сергея. И всё же думалось, против воли крепло в мыслях, что прав Миша со своей новой горькой улыбкой – кончается, гибнет свобода, истекает кровью у них на руках. Не удержать им знамени. Это значило, что осталась только смерть. Свобода – смерть. Смерти Ипполит не боялся. Представлялась она чем-то нестрашным, далёким, холодным и мягким. Как сорваться с края белого поля и уткнуться лицом в безразличный, нетающий снег. В предрассветных сумерках Ипполит трогал кончиками пальцев пистолет, доставшийся ему от Кузьмина, и шёпотом, одними губами повторял данную друг другу клятву. Свобода рассыпалась, уходила, ускользала от них, смерть – подступала крадучись, вместе с заоконным снегом. Жаль только было Сергея, Мишу и остальных, знакомых и неизвестных. Обидно, что погаснет, умрёт разгоревшийся в крови смелый огонь. И когда на его глазах Сергей рухнул в снег, когда закричали вокруг, и сзади, и спереди, когда мир обратился в свист картечи – Ипполит наконец принял свою клятву безоговорочно. Хотелось упасть на колени, врыться пальцами в грязно-снежное крошево и, запрокинув голову, отчаянным, немым воплем выпросить, вымолить у этой земли невозможного, несвершимого для них всех. Вместо него на колени стал Миша – с обнажённой червонной головой, со слезами и с отражением тусклого зимнего солнца в глазах. Словно на похоронах. Сергей не поднимался. Ипполит проверил пистолет и повернулся лицом к востоку – туда, где смыкались край заснеженного поля и бледного неба. Туда, где ширилась солнечная полоса. Пожалуйста, мысленно взмолился он, ещё не зная, что именно хочет просить у рассвета. Пожалуйста, пусть он будет жив, и свобода тоже будет жива. Пусть мой огонь уйдёт в землю, он уже догорел, а они останутся живы. Край поля и мира приблизился, закачался у самых ног. Звуки сражения стали тише, глуше, дальше. В последний раз он отыскал глазами неподвижную фигуру на снегу и вновь посмотрел на тусклое солнце – напутствие, благословение жизни, вечный, мутновато-спокойный свет. Ипполит прижал дуло к виску и спустил курок.