Зачем ты улыбаешься?

***

      Улыбка. Эта чёртова улыбка. Она ведь тебе так сильно нравится, верно? Вроде обычная улыбка, обычные губы, обычные зубы и обычные ямочки на щеках. Ещё и обычные морщинки у глаз. Такое себе зрелище. Что в этом можно найти? Ладно, не мне тебя осуждать. Я всё ещё верю, что ты меня слышишь, прикинь? Да, с того самого дня, как ты притащил мне гематогенку, хотя я не просил, но очень сильно хотел. Ты тогда положил мне её на стол и поцеловал в лоб, а я сидел и лыбился как дурак, понимая, что ты всё знаешь. И я старался тебя узнать... Мне тоже нравятся... странные вещи. Твои глаза, например. Они такие зелёные-зелёные, на свету становятся ядрёна-золотыми, а в тени приобретают холодный оттенок — изумрудный. Интересно, какие они будут сегодня... Мне нравятся эти закрученные крипты, складочки радужки. Я помню, как рассматривал причудливые узоры. Ах, как же мне нравятся твои глаза. Радужка будто сплетена из миллиарда маленьких волокон разных цветов, складывающихся воедино. Они ещё и красиво уложены, специально для ценителя. Я представляю, как сотни человечков, как из старого советского мультика про здоровье, собирают твою радужку.

Эти глаза.

В которые я любил заглядываться, пока не усну. В тот раз ты сидел до последнего, не моргая, не засыпал. В тот раз ты позволял. А почему сейчас нельзя? Смотрю в зеркало. Мои глаза не такие: в них нет таких витьеватых узоров, нет этой жизни. Рассматривать просто напросто нечего, они холодные. Правда, я часто слышу, что они хамелеоны, из-за этого я всё-таки не ненавижу их; но с твоими им не потягаться. Тёмный волос лежит на раковине. Мой. Он такой «соломенный». Поправляя чёлку, я задумываюсь о том, что ты нашёл в моих волосах. Они не мягкие — ну, может, только после душа, — не блестящие — ну, только после лака. Обычные. До скуки обычные, но ты любил их подолгу ворошить. А ещё смеяться.

Твой смех.

Твой смех это уют. Это защита от всего. Если ты смеёшься, это значит, что я в безопасности. Значит, что здесь только мы — ты и я. Порой сложно представить себе эту картину, как ты смеёшься, а я ухмыляюсь с твоего счастья, что также наполняет и меня до самых краёв — но это же бывало раньше. Почему сейчас нет?

Наши объятья.

На мне твоя футболка — и ещё костюм, но он уже мой и не такой важный, — она какая-то брендовая, ты купил её себе очень давно, говорил: "За первую зарплату урвал!" Я гордился и обнимал тебя. Обнимал тысячи раз. Никогда не забуду это чувство. Это так... Так сложно. Из памяти стёрлись поцелуи, секс, долгие вечера в обнимку. Остался запах и лёгкие касания, быстрые объятья и твой смех.

Твой запах.

Запах это отдельная история. Серёжа меня убьёт, я торчу тут уже десять минут. Я часто слышу сигареты. Сам курить бросил, но всё равно чувствую. Иногда просто, а иногда во рту. Раздражает знаешь-ли. А ты наверное чувствуешь мой запах. Прямо сейчас, нет? Ты рассказывал, что я пахну пряниками с сахарной пудрой, а в холодные дни — тёплым горьким кофе. Ты тогда корчился и говорил, что это «фу», а я «миленько» улыбался. Вот и сейчас ухмыляюсь. Блин. Интересно, какой запах у меня сейчас... Не расскажешь?

***

— Арс, сколько ты там сидеть будешь, выходи. Тут очередь даже собралась. По двери туалета стучат, а Арсений в очередной раз поправляет чёлку и тихо говорит: — Ладно, сколько голову не гладь, она умнее не становится, — и улыбается. Он вспоминает, что эти слова говорил Антону каждый раз, когда тот долго прихорашивался и переживал. Попов выходит из туалета: — Чё так долго? Я тебе охранником не нанимался. Пять тыщ гони. — За что? — смеётся. — За службу. — Понял-понял, потом отдам, — Арсений хлопает Серёжу по плечу и идёт в сторону зала суда. Сегодня сложный день, но полегче объятий.

***

— Зачем ты улыбаешься? Молчит. Гадёныш. — Я всё у тебя отнял, а ты всё ещё мне улыбаешься. Зачем? И он ступает вперёд, сокращая между нами расстояние. И обнимает. Я готов раствориться в объятиях Лютика... Опа, звоночек Антон. Не называй его так, он — Арсений. Такие старые и тёплые объятья. Уверен, он вспоминал о них как я. — Хочу, чтобы ты ещё побыл счастлив, — бормочет мне в плечо. О да, люблю же я эту чёртову улыбку... Не любишь. Давно не любишь. С того самого момента, как ушёл. Ты разбил ту самую, которую любил. Он тебе не нужен. Слишком много на себя берёт. Грубый. Злой. Грязный. Отвратительный. Он мёртв для тебя. — Много на себя берёшь, Попов, — отталкиваю. Хорошо, что не обнял в ответ. Хорошо, что не стал отвечать, — Мир не вокруг тебя крутится. Он ушёл. Также быстро как я. Даже не посмотрел назад, не обернулся. Я оттолкнул — голову даже не поднял, всё улыбался; но я же видел слезу на его щеке. Тряпка.

***

      Антон не знает, зачем оттолкнул. Он не знает, что на него нашло. Шастун «летит» домой. Он победил, выйграл. Урвал эту победу, но отчего же... Нет этого счастья? Никто не знает. Сев в кресло — в котором когда-то они целовались, — чтобы отдохнуть, он подцепил ещё и книгу, лежащую на журнальном столе. Антон перелистывал её совсем недавно и нашёл там «загадочную» закладку. Его закладку: « — Антон, а ты знал, что бабочки живут всего несколько дней? — Нет...» Антон в тот день разорвал страницы энциклопедии. Потом долго извинялся перед Поповым и помогал склеить и разгладить. В тот самый день случился их первый поцелуй. Случились они. Правда... Их любовь, подобно бабочке, жила всего пару лет. Она стала бабочкой-долгожительницой. Единственной в своём роде. Может, Арсений ещё тогда знал, что всё так закончится и «предупреждал»? А может, Антон просто глупый и не знал, что бабочки живут всего пару дней...