Прости

***

      Пусто. Там пусто. Твои глаза больше не сверкают. В них больше нет огонька жизни.

***

      Помнишь, как мы любили лазить по крышам? Ты каждый раз нудел, что связался с плохой компанией в моём лице и хочешь уйти, но всегда оставался и залазил со мной. Мы сидели там часами. Бывало, закат просиживали и в итоге уходили только в полночь. Помнишь, как мы любили гулять по центру? Всегда ходили именно по центральной улице(площади тоже, между прочем). Она стала нашей. Мы пропитали её своим присутствием, запахом, поцелуями, объятьями — всем. Центральная площадь — своего рода огромная тусовка людей: некоторые спешат по делам, живут здесь, в конце концов, приезжают на экскурсию, а остальные — приходят, гуляют и понтарезят. Я не знаю, зачем приходили мы. Может, просто понаблюдать? А может, чтобы самим понтануться. Понтануться тем, что имеем — друг другом. Помнишь, как я ненавидел кофе? Ты вечно пил тёплый горький кофе. Без сахара и молока. Как. Ты. Это. Делал? Я задавался этим вопросом постоянно, как видел тебя с чашкой или стаканчиком в руках. Я люблю сладкое, до жути приторное, а ты — другой. Другое совсем любишь. Я вторил тебе тысячи раз, что ненавижу напиток в твоей кружке, а ты вторил о том, что он тебе нравится. Мы один раз даже реально посрались, но хорошо, что всё-таки одумались. Помнишь, как вглядывались друг другу в глаза? Смотрели, изредка моргая. Я помню, какие у тебя густые тёмные ресницы и яркие глаза. Они хамелеоны. Я давно заметил это. Они частенько бывают зелёными, но не такими как мои, серыми и голубыми — разными. Ох, какие они красивые. Этот голубой — холодный иней, что покрывает ветви деревьев в морозное утро. Этот голубой — прозрачная река или море, или океан, самый чистый. Или ещё льдом покрытый... Обожаю. Я помню эти волокна, что сплели твою радужку. Они уложены искусно, настолько, что я готов поставить им печать «бесценно» и отвезти в Лувр, а лучше просто домой. Спрятать ото всех такую красоту. Помнишь, как я тебя впервые написал? Ты сидел, изнемогая, но не просил отойти отдохнуть. Я писал тебя часов пять. Лучшая моя работа. До сих пор. Когда я объявил об окончании, ты выдохнул и отошёл на свежий воздух — в комнате жутко воняло красками, непривыкшему носу было тяжело. Но потом ты привык. Я писал тебя ещё сотни раз, но первый — не перерисовать. Там ты получился удачнее всего. Этот портрет сейчас передо мной. А мне кажется, что это ты сейчас передо мной.

***

— Арс? Да возьми же ты трубку, блять. Автоответчик уже десятый раз повторяет, что абонент недоступен... Тяжёлые вздохи сливаются с гудением машин. — Сука. Если ты с собой что-то... Антон стискивает зубы, сильно напрягая все мышцы лица, а после — отпускает: губы — полоска, глаза — пустота.

***

      Арсений, сука, если ты, блять... Антон вбегает в подъезд, нервно тыкая кнопку лифта. С 20 этажа? — похую, лучше пешком дойти. Он быстро начинает подниматься по лестнице на свой 13 этаж. Хаха, 13, вау.       Блятьблятьблятьблять. Ты же дома. Ты же должен быть дома. Ты же наверняка всё ещё дуешься с утра. Правда ведь?

***

— Антон, я сегодня на кастинг пойду. Как думаешь... — Арс, блять, не позорься. — В смысле? — Не позорь меня, хватит уже ходить на эти кастинги. Тебя уже все там знают. Это бессмысленно. — Я? Тебя позорю? — А чем ты занимаешься? — Просто хожу на... — Кастинги?! Вау! Да ты актёр! — затягиваю галстук, смотря на своё отражение, — Поздравляю. Ни черта ты не делаешь. Мог бы хоть помочь как-то. Всё только кастинги-кастинги-кастинги. А обо мне ты думаешь? — Но... — Нет! Не думаешь, — слишком туго затянул. Ау, — Никогда не думаешь. Я не хочу, чтобы ты позорился там, чтобы с тебя смеялись. В спину или в лицо, не важно. Просто смеялись. — С меня никто... — Никто... Никто, Арс, не возьмёт тебя в фильм. Брось. Не позорь меня.

***

У Арсения в голове набатом било это слово. Позор. Он — позор для Антона. Шаст частенько срывается на Арса. Это уже надоело, но он же родной. Его слова всегда важны. Позор. Попов больше не может так. Он — позор для Антона. И смысл тогда что-то делать, если он позор? Тогда мне надо исчезнуть. Позор должен исчезнуть. Убраться. Ты будешь гордиться мной, Шастун.

***

      Ты же не зацикливаешься на словах. Ты же наверняка забил на них и пошёл на ебаный кастинг и получил роль, чтобы утереть мне нос. Антон судорожно открывает входную дверь и проходит в квартиру. Она сырая. Пустая какая-то, но веет присутствием. Арсений сидит в спальне, сонно листая ленту телефона. Он не пошёл ни на какой кастинг и ничего с собой не сделал. Шастун благодарит судьбу тысячу раз и бежит обнимать парня. — Арс-Арс, — крепко сжимает в объятия, только бы не пропал, не исчез, не оставил его одного, — Прости меня пожалуйста, прости, — Антон начинает давиться словами, из его глаз вытекает пара слёз. — Антон, что такое? — нехотя обнимает в ответ. Сил вообще нет: заболел, — Всё в порядке, родной, я не обижаюсь, — обижается. Слова Антона проели душу, вшились в кожу и не отпустят, при любом удобном случае всплывая в голове. — П..Прости, — мнёт футболку Попова, утыкаясь носом ему в плечо, чтобы чувствовать его тепло, — Я думал ты... — Что ты себе уже навыдумывал, Тох? — отстраняется, смотрит прямо Антону в глаза, пытаясь найти, что так сильно его напугало. Он понимал, что Антон подобно собачке: примани — он пойдёт, отпугни — убежит. И в арсовской голове зародился своего рода план. План, который должен был истязать Шастуна, убить его изнутри. Игра началась в ту же самую секунду. Это — точка невозврата. — Я переживал, что ты мог что-то с собой сделать... — снова обнимает, сильно-сильно, как будто отпусти он Арсения, тот испарится. — Дурачина ты, — целует в щёку и обнимает в ответ: нужно играть чисто, без намёка на ложь. Они сидят так ещё пару минут. Антон наконец успокаивается и извиняется ещё раз за те слова, но это ничего уже не исправит. Ничто не сможет вправить мелкую деталь, огромной машины. Ничто не сможет вправить Попову мозги.

***

      Всё когда-то заканчивается. И плохое и хорошее. Мы расстались вот уже два года назад — я ужасно поступал, забыл о своих обещаниях исправиться, ты не смог терпеть, я тебя сломал, и ты ушёл, — а я тебя вспоминаю. Помню, как твои глаза перестали сиять при виде меня. Мне тяжело свыкнуться с мыслью, что мы не смогли. Не смогли выдержать этот груз. Не смогли любить до конца. Я не смог...

***

      Забавно, что Антон винит себя. Ведь это всё — продуманная игра его любимого.