День дурака

«Я вижусь с Годжо-сенсеем почти каждый день: на тренировках, за обедом, а иногда даже слишком рано, стоит только разлепить глаза и выйти умыться. Он уже сидит на кухне за чашкой кофе, отпуская какую-нибудь неуместную колкую шутку по поводу моего вида после сна. Это быстро вошло в привычку. И теперь все встает на свои места: мы с Мегуми и Кугисаки ходим на миссии, собираем пальцы Сукуны для моего обеда, затем слушаем ворчание подруги и нудные нравоучения Нанамина. Я даже почти привыкаю к мысли об отсроченной казни, вливаясь в этот бешеный ритм токийской жизни. Блин, да все и в самом деле устаканилось. Все, за исключением одной небольшой детали — когда Годжо-сенсей улыбается или просто смотрит дольше трех секунд в мою сторону. Становится стремно. По началу я сбрасывал это на мою стеснительность от его манер. Поверьте, к такому, как он, нужно время привыкнуть. Еще позже на странности этого человека, и только спустя долгие пару месяцев до меня дошло — я втрескался в своего препода. По уши и безнадежно». Сатору стоит напротив комнаты Юджи, дочитывая последнюю строчку личного дневника. «По уши и безнадежно», — повторяет он сам себе и по-идиотски улыбается, предвкушая, какой же спектакль сейчас будет разыгрывать его ученик и какую же роль ему предстоит занять в этой нелепой театральной вакханалии. Стук в дверь, торопливые шаги и быстрое открытие. Что ж, камеры, мотор, свет — начали. Актеры погорелого театра готовы, хоть сценарий и вовсе не предусмотрен. — Ты оставил свой дневник у меня в кабинете, и я прочел его, Юджи-кун, — улыбчиво, скрестив руки на груди, выдает Годжо. Улыбчиво — не главное. Каждое слово учителя будто хорошо заточенный сюрикен, не видящий мест для пропусков. Оно долетает до ушей Юджи, который тут же осознавая масштаб трагедии, думает, что лучше было родиться глухонемым, слепым, косым, а на крайний случай и вовсе мертвым. Сейчас это было бы кстати. Сатору — это огромная каменная глыба: он не отходит от двери и даже на секунду не перестает сверлить взглядом из-под маски. Ни на одну гребаную секунду. Режиссеры, что прикажете делать Юджи? Юджи, стоящему в немом недоразумении и с желанием реинкарнировать прямо сейчас. Пацан не в силах открыть рот, он не знает, что предпринять и на кого теперь злиться больше: на любопытного, эгоистичного и бесцеремонного идиота Сатору или на свою, как решето, чёртову память. Вот и угораздило его оставить свой дневник в чужом кабинете после личного разговора. Вот и угораздило его вообще такой дикостью заниматься и излагать свои больные мысли в бумажном формате. Чтоб ещё раз Юджи попросил у Кугисаки совет в делах сердечных. Ни в жизни! Нет, Нобара, конечно, умница, метод действенный, на пару тройку дней Итадори действительно выбросил Годжо из своей озабоченной подростковой головы. Но ключевая информация — всего-то на пару дней. И после трех великолепных суток самовнушения, что Годжо — просто сенсей, который ну ни капельки Юджи не нравится, все стало на свои места. А именно мысли о Сатору и вечное смущение в его присутствии. Пошлости опустим. — Юджи-кун, столь поэтичные записи не повод для такой кислой мины. Написано очень даже неплохо, — добивает Годжо, мучительно растягивая и без того ноющее чувство стыда где-то под ложечкой у Итадори. Ебаная влюбленность, ебаные гормоны, ебаная подростковая кутерьма, в которой Юджи угораздило завязнуть. Не приведи Господь, проклятья, демоны да и вообще кто угодно иметь дело с Нобарой. Впрочем, если уж рассматривать вопрос глобально, то оправдываться тем, что виновата подруга со своими «гениальными» советами все равно что пытаться обмануть лгуна. Кугисаки не виновата в том, что Юджи решил принять собственное решение все записывать и следовать ее методам. И в конце концов, она не виновата, что пацан начал сохнуть по своему учителю, а потом нелепо спалился. Ни на йоту не виновата. — Не могли бы вы отдать мою вещь? — тише обычного просит Юджи, бегая взглядом то по светлому паркету, то по обшарпанным общажным плинтусам. Выше подняться не в его компетенции. В ответ на просьбу, Сатору хитро, по-лисьи улыбается и заходит в комнату Итадори полностью, отталкивая его назад. Не физически, но мысленно, одним лишь своим присутствием. Поскольку будь это ощутимое касание, Юджи бы в ту же секунду провалился под землю, а то и к самому ядру планеты, забыв, как дышать. — Так ты и в самом деле любишь меня, — резко, как отрезал, констатирует шаман. — Как здорово, что мне не придется искать подходящих слов. Ну офигеть теперь. Юджи всегда поражало, с какой прямолинейностью Сатору плевался высказываниями. Его учителя никогда не заботила форма слова, гамма и даже то, с кем он собирается разговаривать. Хоть подача всегда была разная: то излишне саркастичная, то менее ядовитая, эффект всегда был одинаковый — его собеседник был обескуражен. Это, выражаясь культурно. А в высшей степени шока — просто охуевал. Пожалуй, Юджи начинает ловить себя на втором, обсасывая ранее брошенную Годжо фразу в своих мыслях. «Как здорово, что мне не придется искать подходящих слов.» — на фоне со страхом и стыдом витает интерес: о каких же словах умалчивает Сатору в таких обстоятельствах? Что его может тяготить? Нет времени сделать выводы, Годжо впивается в лицо все ещё недоумевающего Итадори своими ручищами, минуту скользит взглядом из-под маски и испытующе продолжает смотреть на парня. Юджи уверен, что тот точно смотрит в глаза и, возможно, даже не моргает. Становится не по себе. Сукуна внутри молчит, Годжо тоже. Юджи слышит только стук своего сердца, дробящего ребра и грудную клетку. Юджи видит только неясные образы его и Сатору вместе, неуместно лезущие в голову. — Эй, прием-прием, Сатору вызывает Итадори Юджи на землю! Ты и в самом деле меня…? — Кхм! Хватит, второй раз это произнести Итадори не позволит — перебор. Карие глаза хаотично, с волнением бегают по комнате, избегая прямого контакта с Годжо. Неловко до скользкого, разъедающего желудок чувства изнутри. Юджи мнется, но не теряет позиции, пробегаясь шустрым взором по полупустой стене, по любимому плакату Лоуренс и близ висящему календарю. Есть, вот оно! Итадори Юджи спасен! Взгляд, обретающий надежду, четко фиксируется на ярко-горящей цифре и месяце — «1 апреля». — Мы с Мегуми поспорили, что я вас так разыграю. Заведу дневник, сделаю пару записей для правдоподобности, признаюсь вам, специально оставив эту штуку на виду. Та-дам, с первым апреля! — восклицание звучит с толикой неуверенности, что заставляет Годжо усомниться. Он с потехой цокает и бессмысленно выдыхает — это явно не то, что ожидалось услышать. Как минимум потому, что Сатору уже надумал колоться с собственными желаниями. Желаниями, идеально сочетающимися, как теперь оказалось, с ложными фантазиями Юджи. Жаль, Годжо очень жаль, какой оборот приобретают события. Ведь не то, чтобы Сатору мог охреневать от бесконечной, как его пространство любви в адрес пацана, стоящего напротив, но и мимолётной симпатией это назвать нельзя было. Совсем не то. С каждым днем тренировки с проклятой энергией становились все менее формальными, как и их отношения с Итадори. Они, впрочем, и изначально не носили налёт строгости, но взгляд с пошлыми мыслями Годжо удерживать не приходилось. Пуще новых привычек со взглядами была лишь необходимость держать дистанцию с учеником и загонять себя в охуеть какие не свойственные Сатору рамки. Рамки, которые Годжо ненавидел всем своим естеством: ни устанавливать, ни тем более соблюдать. — Тогда это очень хорошо продуманный пранк, Юджи-кун, — ниже обычного поправляет Сатору, оставляя между их лицами всего пару сокрушительно раздражающих сантиметров. Не скрывая, он пялит прямо на розовые заманчивые губы Юджи. — Пять месяцев заниматься ежедневной писаниной ради развода своего учителя? М-м-м, не катит! — Н-ну да. Вы же сами говорили, что я чокнутый! Юджи все больше теряет уверенность, а Годжо — самообладание, обнимая пацана за талию. Как тут удерживать руки? Как тут устоять перед таким смущением? Сатору прижимается всем телом, чтобы тот даже не думал прервать назревающую истину. Тепло Годжо с каждой секундой внушает Итадори комфорт, а руки на талии — желание немедленно капитулировать. Юджи тяжело выдыхает, когда Годжо опускается ниже, обхватывает ягодицы и прижимает к своему паху. Итадори тихо, сдержанно стонет, опуская взгляд туда, где застряли руки Сатору. Пытка — не выбраться и не сдаться. — Уверен, что ничего не хочешь мне рассказать? — Годжо ведет кончиком носа по острой скуле и опускается к губам, застывая в напряженном миллиметре расстояния. В горле сушит, на губах тоже. Хочется поцелуя. Сатору медленно вбирает раскаленный от напряжения кислород и когда видит независимый отрицательный кивок, не сдерживается. Он мгновенно испаряет оставшиеся между ними сантиметры, накрывает губы Юджи своими. Резкость, неопытность и широко раскрытые карие глаза красного, как рака пацана только распаляют «апрельскую шутку». Юджи тут же отстраняется, застывает в шоке и еле находит подходящие слова. — Так не шутят, если вы решили мстить! — на одном дыхании, словно воздух собираются забрать, отчеканивает Итадори, до боли цепляясь в чужие запястья. Руки страшно дрожат, и Юджи не знает, что и добавить. Нет, Итадори не страшно, пацан лишь шокирован и ошарашен, что априори в новинку. Он только что в самом деле потерял нужное количество воздуха и собственный рассудок. Он только что в самом деле переосмыслил жизнь и забыл дату своего рождения. А затем все начало повторяться по кругу, потому что Годжо молча продолжает наблюдать, ожидая, чем закончится этот нравственный, до тошноты возвышенный, как икона в церкви монолог пацана. Сатору хочется сказать Юджи что-то лёгкое забавное, чтобы унять его пыл. Но у него совершенно не выходит. А когда у таких, как Годжо что-то идет не по плану, приходится включать привычный режим веселого пофигиста и по-английски сваливать. — Годжо-сенсей! — тут же раздается в спину отпрянувшего Сатору, успевшего слинять к двери крайне быстро. — Мой дневник. Юджи смущается и снова заливается краской, как никак именно эта штуковина стала причиной их жуткого «недопонимания». Недопонимания и боязни признания. Признания всего: неправильного рода симпатии, страха быть непонятым, страха быть отвергнутым и страха разрушенных связей с Сатору. Юджи попросту не знал, во что выльется его правда, точно так же, как и не знал, во что выльется апрельская шутка, резанувшая по достоинству своего учителя, у которого априори отсутствует слово «нет» в лексиконе. Все это — какая-то слишком сложная злая игра, вызывающая только деструктивные чувства. Все это — какой-то неудачный пилотный эпизод их жизней. Такой, который обычно вырезают, заменяя опенингом или сценой после титров. Годжо тоже так думает, поэтому стоя в полуобороте, демонстративно вертит личный дневник в ладони, словно решая, какой приговор ему вынести. Затем, наконец, ярко выдает, скорчив рожицу с высунутым языком. — Не отдам. Не заслужил! Итадори хлопает себя по лбу со звонким «дзинь» — взрослый мужик, а дурачится, как самый натуральный подросток в разгар переходного возраста. И у кого тут еще проблемы? — Эй, это моя личная собственность! И если уж на то пошло, тогда возвращаете мне мангу, которую я вам дал почитать. Вы тоже не заслужили, а я вам не библиотека с вечным продлением сроков!  — остро парирует Юджи, боясь ступить и шаг вперёд, чтобы задержать Годжо. Прискорбно признавать, но долго играть в День дурака Итадори не сможет. Ведь пацан не хочет, чтобы Годжо уходил сейчас, чтобы Годжо вообще когда-либо уходил. Точно так же, как не хочет больше слушать рассказы Тодо с бесконечными разговорами про дрочку на Такаду. Бр, мерзость. — Тебе надо было не в маги, а в дипломатический корпус идти, малой, — капитулируя, выдыхает Сатору. — Так уж и быть, верну. Он снова подходит на непозволительно близкое расстояние и протягивает небольшой, помятый дневник с наклейкой девятихвостого лиса с края. — Кстати, Юджи, главный герой манги слишком просто закорешился с демоном-лисом. Это тебе краткое пособие, как ублажить этого придурка, кхм, вернее короля проклятий, который на минуточку арендует у тебя жилище! — артистично говорит Годжо, надеясь, что Сукуна точно слышит упрек в свой огород. Его мягкие подушечки пальцев скользят близ рук Итадори, отдавая тетрадь, и Сатору срывает крышу в нежелании больше заниматься ребячеством. Одно детское касание, вызывающее недетское крушение. — К черту твою тетрадь, и мангу потом отдам. Дневник, который ещё секунду назад мог быть снова во владении хозяина, оказывается на полу, а его хозяин — в крепких, теплых и до жути правильных объятьях. Юджи приятно. Настолько, что нет особых сил на физическое сопротивление. Однако словесно давать заднюю пацан не готов, поэтому продолжает сопротивляться, стараясь нехотя оттолкнуть от себя жар, с которым Сатору скользит по спине и плечам. — Тогда может вам стоит поучиться у Какаши-сенсея? Он хотя бы не читает личные дневники своих учеников. Юджи застывает, как ледяная статуя в руках Сатору, но звучит ядерно и колко. Будь на месте Годжо Нанамин, директор Яга или тем паче — старикан из киотской школы, Юджи бы уже давно отгреб по самую простату. Но Сатору это лишь забавит, заставляя с азартом включиться в интеллектуальную войну. Как никак Юджи его ученик и понятно по чьим стопам идет. Аж гордость охватывает. — А ещё Какаши просрал одного из учеников, который в последствии чуть не снес пол мира из-за своих детских травм. Скажи мне, он все ещё хороший учитель, ха? — Годжо заговорчески улыбается и стягивает маску с лица, завораживая оцепеневшего Итадори. В светящихся голубых глазах играет интерес. Влечение на грани с возбуждением и болезненным желанием. Руки Сатору ползут под лёгкую домашнюю футболку Итадори, очерчивая тугие мышцы пресса, груди и спины. Пацан дико тормозит с ответом и поддается чужим рукам, теряя концентрацию на реальности. Это заставляет Годжо перейти в стадию монолога: словесного и телесного. — Плюс, твой пресловутый Какаши не особо парился, раз уж поиски Саске растянулись на гребаную сотню лет. Держу пари, даже мангака помирал, когда понял, в какую задницу загнал сам себя. Я же тебя отпускать никуда не планирую, Юджи.  — шепчет в губы Сатору, легко забирая в подчинение язык Итадори. Сатору устает от месячных моральных ограничений, поэтому с охотой толкается языком во рту Юджи, пошло очерчивает свои новые владения и истекает слюной, думая, как теперь остановиться. В Юджи же срабатывает триггер, в котором последняя фраза Годжо громким гонгом долбит по голове, заставляя шею и щеки покраснеть сильнее, чем это вообще возможно. Я же тебя отпускать никуда не планирую, Юджи. Может, где-то по прогнозу передают плюс двадцать пять, а у Итадори тут Мальдивы на тридцать восемь и не меньше. И Гольф Стрим в виде Сатору, кажется, ещё не закончил вносить климатические изменения, отстранившись от губ и прикусывая пацана за мочку уха. — Вы не правы. Какаши беспокоился о С-саске… — еле членораздельно выдает Итадори. Низко и крайне хрипло. — Не меньше, чем я о тебе, — Годжо поглаживает горячую щеку парня и пялит на резко поалевшие пухлые губы. И как прикажете расценивать этот жест? Точно не первоапрельская шутка. А если и она, то Юджи лично поквитается с теми, кто позволяет этому дурацкому празднику вводить его в заблуждение. Итадори с трудом сглатывает, унимая бешено колотящееся сердце. — Давайте не будем о манге. — И что ты предлагаешь? — Сегодня черт отличишь, где правда, где шутки, поэтому я предлагаю пари. Годжо внимательно смотрит, не разрывая телесного и зрительного контакта, ползет к мягким персиковым волосам и магически зарывается в них своими ловкими пальцами, желая дослушать предложение Юджи. Накручивает один из локонов на палец. — Сыграем в две лжи и одну правду, — выдвигает Итадори. — Если я не угадываю вашу правду, то вы, сенсей, отдаете мне мангу и дневник, если вы угадываете мою, то… — Ты мой раб на целый день, лады? — с неподдельным дьявольским огнем в синих глазах заканчивает Годжо. А он не промах — условия схватывает на лету, да и с идеями не церемонится. Хотя чего еще ожидать от Сатору. Конечно, и Итадори, и Сукуну в целом передёргивает от такого настроя учителя, но отменить собственное предложение так же стремно, как и увидеть дневник с чистосердечным, случайно спаленный Сатору. Наконец, изо рта Годжо вылетает довольное несдержанное «я начну», и Юджи внимательно слушает, что тот предложит. Все три действия учителя выдаются страшно похожими, страшно правдивыми и характеризующими Годжо на целый миллиард процентов. Однако Итадори выбирает то, что кажется больше, чем на просто миллиард похожим на своего учителя. Что-то из разряда «на втором курсе техникума я нарисовал член на заборе киотской школы и свалил на своего друга». История правдоподобней некуда, Юджи даже уверен в том, что прав, и по-другому быть не может. Только вот стоит ему получить резкое, как лавина снега «нет, это ложь», как холодный пот пробегает по спине. Не видать ему ни дневника, ни манги. Теперь остаётся только самому не попасться на чужой крючок. Крючок умельца и опытного рыболова в делах, касающихся лжи. — Ты упустил свой шанс. Теперь моя очередь, — Сатору проводит по взбухшей нижней губе Юджи и ожидает условий. Здесь главное не прогадать, и Итадори, осознавая, что стоит на кону, тщательно вращает в голове все возможные и невозможные варианты, которые бы поставили Сатору в такое же невыгодное положение. Он, видя нетерпение со стороны своего препода, не медлит. Поэтому набирает полную грудь воздуха и, будто бы пулемет выплёвывает три предложения, стараясь отвлечься от разгоряченного Сатору. — Я стырил у Кугисаки сотню йен на моти и не вернул. Втихаря читаю хентай. И я по-настоящему влюблен в вас. В комнате виснет густая интригующая тишина, а Сатору чуть ли не расплывается по полу в широченной улыбке, почесывая собственный подбородок. — Что же мне выбрать, Юджи? — Годжо думает и отвлекается, целуя того в шею, мокро ведя языком и поскуливая от того, как сильно приходится ограничивать свои возможности. — То, что вписывается в рамки логики и может быть правдой или то, что самое приятное?  М-м-м, как же хреново потакать своим гедонистичным хотелкам… — Ч-чего? — парень в изумлении искривляет светлую бровь, теряя смысловую нить. — Я иногда забываю, какое ты дитё, Юджи-кун. В общем, хотелки победили — третье. Деваться Итадори некуда, сдаваться — есть куда, прямо в объятья Сатору. И если сознание внемлило остановиться, то где-то на подкорке Юджи с треском проиграл битву собственным «хотелкам». Сейчас он молча кивает головой, мол, да, Сатору прав. Итадори искренне и до тошноты отчаянно влюблен в него, надеясь скрыть правду наглым неумелым способом. И теперь за это он поплатится своей свободой. Сатору убирает руки с талии парня и завороженно ведёт по шее, медленно касаясь своими губами губ Юджи. Не просит разрешения войти, Итадори сам стремится приоткрыть рот и пропустить чужой язык, сполна наслаждаясь поцелуем — жадным, мокрым и таким, который вовсе не хочется прекращать. В очередной раз. Чуть у Юджи возникает мысль остановить безумие, прекратить, вернуться к правильности и иконам в церкви, как Годжо мягко отстраняется, напоминая о соблюдении заключенного контракта: — Рабство, Юджи-кун, рабство. Теперь ты не можешь отказаться. В голове яркой вспышкой мелькает одна мысль — и не хочется. Итадори не хочет отказываться, не хочет притворяться и думать о том, что его настигнет потом. «Потом» на то и «потом», чтобы откладывать на вечное, никогда не приходящее завтра. Поэтому пацан вьется руками вокруг шеи Годжо, его плеч и сам просит поцелуя, оставляя невидимые касания возле краев губ Сатору. Годжо притягивает Юджи к себе, целует и гуляет руками по его телу, вслепую доводя до дивана и желая уложить лопатками на мягкую поверхность. Наконец-то мораль отсосет по полной. К удивлению учителя, не те лопатки оказываются прижатыми к дивану, и Юджи, нависая сверху, бросает испуганный за свои действия взгляд. В паху Годжо истошно тянет, а в ярких синих глазах мечутся белые искры, блики и вся космическая муть, что только может. — Только не увлекайся, — бросает игривое напутствие Сатору, притягивая Юджи за шею к себе. Целует, доводит пацана до кипения и шипит, смешивая тяжелые стоны со скулением Итадори. Годжо тянется к своей ширинке, неосознанно чувствуя, как горячая ладонь Юджи накрывает его собственную, переплетается с длинными пальцами и скользит по выпирающему возбуждению, ведя то вниз, то вверх. Сатору румянится и глухо стонет в губы своего партнера. Какой поворот. Неопытный пацан весьма опытно ведет по члену, нащупывает его через ткань штанов и ловит себя на мыслях, что рука Годжо мелко трясется под его. Юджи ускоряется, думая, что доведет Сатору до разрядки и оставит последнее слово за собой. Но ошибается. Годжо выпутывается из знойного плена и спускает штаны Юджи. Как сам оказывается без штанов — с трудом помнит. Сатору вообще слаб на воспоминания. На все, кроме эмоционально окрашенных. Таких, как два члена в его руке, яркая фрикция и чокнутый безумный взгляд висящего сверху Юджи. Он вряд ли забудет, как Итадори еле держится на локтях, теряя почву под ними, как он путается в белых длинных прядях и говорит, что давно влюблен. Годжо не забудет. Скорее ебанется от молниеносного оргазма и горячей вязкой спермы на своем животе, но не забудет лучший розыгрыш на День Дурака.