Дожить до рассвета

***

— Мы будем жить в одной комнате? — вопрос, сорвавшийся с губ, прозвучал нелепо, когда дверь в комнату, нашу комнату, закрылась за нами. Это «наша» резануло слух, словно чужое. — А ты хочешь сбежать к девчонкам? — он усмехнулся, стягивая худи и небрежно бросая его на пол. Я машинально подняла его худи с пола, словно повинуясь неумолимой привычке, и закинула в шкаф. Все всегда должно лежать на своих местах — это мамина черта, ее маниакальный перфекционизм, въевшийся в меня с молоком матери. — Боюсь, я не вынесу Элю с ее тараканами, — я обошла тесную комнату, остановившись у письменного стола. На нем лежал его блокнот — старый, потрепанный временем, темно-коричневый, с обветшалыми завязками. Провела по шершавой обложке рукой и краем глаза заметила, как он напрягся. Что он прячет там? Какие тайны хранит этот молчаливый свидетель его души? Предсмертные записки? Или свод правил выживания в этом безумном мире? Будет ли у нас вообще это «завтра»? Его шаги за спиной оборвали мои мысли. Он коснулся блокнота, забрал его и торопливо спрятал в свой старый, черный, видавший виды портфель. — Сам купил блокнот? — его рука ласково коснулась моего живота, обнимая, и он уткнулся носом в мои волосы. — Друг подарил, — тихо ответил он. — Тот, который… обратился? — я тут же пожалела, что затронула эту больную тему. Зачем бередить раны? — Да, — его рука скользнула под мой свитер, касаясь кожи осторожно, нежно, словно боясь обжечь. Другая рука убрала волосы с шеи, открывая ее для ласк. Горячие поцелуи обрушились на меня, пронзая тело дрожью, уши вспыхнули, словно готовые взорваться. — Марк… — Ммм…? — я кожей чувствовала его самодовольную ухмылку, хотя он стоял у меня за спиной. — Прекрати, мы же не одни в конце концов, — я попыталась вывернуться, но он не позволил, впился пальцами, прижимая меня к своему горячему телу. — Значит, будем тихо, — прошептал он слишком ласково. — Сначала провоцируешь, а потом не даешь… Несправедливо, — его руки нагло поползли вверх, и я выдохнула, откинувшись затылком на его плечо. Как же приятно! Эти касания будоражат, щекочут изнутри. — Я не провоцировала, — прошептала я. Он прикусил кожу на плече, оставляя сладостный, томительный след. — Лгунья, — добравшись до груди, он мягко сжал ее, и я застонала в такт его сжатию. Его руки задрали мой белый свитер, и он полетел на пол. Мои руки сами потянулись прикрыть грудь в черном кружевном лифе. Словно у нас с ним снова первый раз. — Ты опять за свое, — прошептал он на ухо, его язык коснулся мочки, и дрожь пронзила меня. Усмехнувшись, Марк развернул меня к себе. — Не зажимайся, — его глаза горели. — Сколько раз мне повторить, чтобы ты поняла, что ты красивая? — его взгляд скользнул по груди, руки очертили талию, пересчитали ребра, словно играя. — Просто непривычно… И ты снова так смотришь… — Как? — его глаза прожигали меня насквозь. — Словно готов съесть. — Я и готов съесть тебя, — хмыкнул он, осыпая поцелуями ключицу. — Ты же не зомби. — Но будь я им, я бы охотился только за тобой. — Знаешь, в такое время лучше об этом не заикаться, за окном и так их хватает, — прошептала я, прикусив губу, и опустила руки, стараясь унять внезапный стыд. Его поцелуи, скользящие ниже, к груди, оставляли влажный, обжигающий след. Запах его тела дурманил сознание, окутывал меня пеленой желания. Марк сжал мое бедро почти до боли, но я не вскрикнула, лишь застонала тихо, когда он притянул меня ближе, впечатав свое тело в мое. Ткань штанов казалась невыносимым препятствием между нами. — Поцелуй меня, — прошептала я умоляюще. Марк улыбнулся едва заметно, но не выполнил мою просьбу. Вместо этого он целовал мою шею, плечо, плавно провел ладонью по руке, вызывая дрожь, целую армию мурашек, бегущих вслед за его ласками. — Марк, ты дразнишься? — прошептала я, чувствуя, как его большой палец нежно касается моих губ. — Возможно, — его почти черные глаза смотрели на меня. Как вообще возможен такой оттенок? Словно сама тьма смотрит в душу. Он надавил на мои губы, и я приоткрыла их, высунув язык, чтобы облизать его палец словно конфету, оставляя влажный след. Я увидела, как заострились его скулы. Он держит себя в руках? Или просто забавляется? Растягивает удовольствие? Проверяет свою силу воли? — Черт, — вырвалось у него, и он впился в мои губы. Язык грубо проник внутрь, лаская и заставляя меня застонать в его губы. Яростный, дикий, голодный поцелуй, от которого все тело задрожало. Он подхватил меня за ноги, поднимая в воздух. Теперь я выше, и на этот раз я вступаю в схватку, мой язык вторгается на его территорию, а его руки сжимали мои ягодицы до сладкой боли. Кажется, теперь я веду, или он позволяет мне так думать. Он сделал несколько шагов к кровати, не разрывая поцелуй, и положил меня на простыни, одновременно расстегивая лиф одной рукой. Он не нужен, одежда ни к чему. Мои руки потянулись к его футболке, и в следующее мгновение она оказалась на полу. Всего секунда на то, чтобы перевести дух, и он снова терзает мои губы, кусает, облизывает, жадно поглощает. Мурашки бегут по коже от его движения бедрами, и его твердое достоинство упирается между моих ног. Мои руки скользят по его мышцам, лаская и сжимая, очерчивая линию от пупка вниз, касаясь его брюк. Марк снова двинул бедрами, и я запрокинула голову, застонав. — Я еще даже не вошел, детка, — улыбнулся он, осыпая мою грудь поцелуями. — Будешь громкой, нас могут услышать. Может, поработаем над твоим терпением? — Я потом поработаю над твоим самоконтролем, Марк, — прорычала я, сжимая его брюки. — Это вызов? — Это предупреждение, — улыбнулась я. Его язык медленно провел по моему животу, заставляя мою голову упасть на подушки, а глаза закрыться. Все внутри напряглось, свернувшись в тугой узел. Внизу мокро, и от этого безумно некомфортно. Мое тело жаждет ласк, продолжения, большего. Подлый засранец, я ему покажу! Его губы обжигают кожу бедер, приближаясь все ближе. Я сжимаю простынь под собой, стараясь удержать рвущийся наружу стон. Он медленно поднимается, заглядывая мне в глаза, и я вижу в них лишь одно — желание. Первобытное, всепоглощающее, которое зеркально отражается в моем собственном взгляде. Марк оставляет легкий поцелуй на моих губах, прежде чем встать с кровати. Я хватаю его за руку. — Куда ты? — За защитой, детка. Не хочу, чтобы потом ты работала над моим самоконтролем девять месяцев, — подмигивает он. Я лишь тихо хмыкаю, откидываясь на подушки, в то время как Марк, проворно отодвинув прикроватный ящичек, извлекает оттуда небольшую упаковку. Резким движением он разрывает целлофан и, не спеша, словно хищник, крадущийся к добыче, возвращается ко мне. Сбрасывает штаны вместе с боксерами с той небрежной легкостью, с которой другие роняют перчатку, ни капли не смущаясь, в отличие от меня. Его пальцы касаются моих штанов, и в одно мгновение я оказываюсь полностью обнаженной. Щеки вспыхивают огнем, и Марк, заметив мое смущение, тихо хмыкает, приступая к новой задаче: зубами разрывает упаковку презерватива. — Не зажимайся, — шепчет он, и его взгляд, словно языки пламени, скользит по моему телу. Он смотрит жадно, не отрываясь, улавливая каждый изгиб, обжигая кожу одним лишь взглядом. — О боже, — шепчу я, прикрывая глаза от нахлынувшего смущения. Он ложится рядом, подпираясь на локте, и снова целует меня. На этот раз поцелуй более страстный, более требовательный. Он медленно надевает презерватив, не отрывая от меня взгляда, и эта медлительность только усиливает мое возбуждение. Я тянусь к нему, желая сократить это расстояние между нами. — В этот раз не обещаю нежности, — шепчет он, касаясь моих губ головкой, дразня, мучая предвкушением. — Хорошо, — выдыхаю я. В эту секунду все теряет значение. Я готова на все, лишь бы он наполнил собой зияющую пустоту внутри меня. Плавное движение бедер, и он входит. Сначала медленно, тягуче, заставляя меня громко застонать от долгожданного наслаждения. Все его терзания, игра, предваряющая близость, сводят с ума. Он прикрывает мою дрожащую от напряжения губ рукой. — Тссс, я бы с удовольствием послушал тебя, но мы не одни, — его слова доносятся словно сквозь пелену. Я жадно обхватываю его ладонь губами, облизывая каждый миллиметр, словно это самое восхитительное, что я когда-либо пробовала. — Черт, не своди меня с ума, — рычит он, отстраняясь и толкаясь глубже, грубее. Я впиваюсь пальцами в простынь, закусывая губу, чтобы сдержать рвущийся из груди стон. Его движения становятся все более напористыми, ритмичными, и я чувствую, как волна удовольствия накрывает меня с головой. Каждое его прикосновение, каждый толчок отзывается во всем теле, разгоняя по венам горячую лаву. Я больше не могу сдерживать себя, и тихий стон все-таки срывается с моих губ, тут же заглушенный его страстным поцелуем. Он целует меня, жадно и глубоко, его язык — дерзкий исследователь, проникает в каждый уголок моего рта. Я отвечаю с той же обжигающей страстью, вкладывая в поцелуй всю свою любовь и изнывающее желание. Мои руки блуждают по его спине, скользят по напряженным изгибам мышц, ища опору. — Детка, черт… — каждый толчок становится грубее, сильнее, быстрее, губы искусаны до крови, и я чувствую привкус металла во рту. Марк, словно околдованный, наклоняется и слизывает кровь языком, лаская мои припухшие губы. Он внезапно меняет темп, подсовывает руку под поясницу и одним движением переворачивает меня на живот. — Марк? — такой резкой перемены я точно не ожидала. — Встань на четвереньки. — Я повинуюсь, и его рука медленно, дразняще оглаживает мою спину, пытаясь расслабить, успокоить взбудораженную кожу. В комнате душно, обжигающе жарко, голова кружится от нахлынувшего удовольствия. Все тело дрожит, словно объято пламенем. — Выгнись, — шепчет он мне в ухо, осыпая его поцелуями. — Мне… мне некомфортно, стыдно. Он склоняет меня, и я податливо изгибаюсь в пояснице, словно податливая глина в его руках, принимая нужную ему форму. Лицо утопает в подушке, и я отчаянно борюсь со смущением, пытаясь удержать ускользающие остатки удовольствия. Марк входит снова, и крик срывается с губ, слишком громкий, неконтролируемый. — Марк, боже! Так глубоко… — Я знаю, детка, кончи для меня, — его рука обхватывает мою шею, прижимая лицо к простыне. — Давай, расслабься, ты прекрасна. Он начинает двигаться, сначала медленно, будто давая привыкнуть к новому ощущению, затем глубже, задевая что-то сокровенное, от чего все тело вздрагивает в ответ. Ритм его движений нарастает, и я уже не в силах себя сдерживать, кусаю кулак, лишь бы не закричать. Внизу живота вспыхивает ослепительный узел боли и наслаждения, и перед глазами пляшут яркие звездочки. Волна за волной накатывает жар, и я чувствую, как теряю контроль над собой, отдаваясь во власть этого дикого, первобытного танца. Марк дышит мне в спину, его дыхание становится все более прерывистым и хриплым, и я чувствую, как он близок к финалу. Меня словно пронзает электрическим током, и судороги пробегают по всему телу. Он ускоряется, его движения становятся все более напористыми и властными. Крик, который я так отчаянно пыталась сдержать, наконец вырывается наружу, и я позволяю себе утонуть в этом безумном потоке ощущений. Марк не сдерживая стон кончает сваливаясь почти без сил на меня, его тело буквально горит. Ноги горели от напряжения, и я безвольно опустилась на смятые простыни. Марк молча скинул использованный презерватив и, не целясь, бросил его в мусорное ведро, после чего рухнул рядом, на кровать, словно подкошенный. В тот же миг его руки, словно желанные путы, обвились вокруг меня, притягивая ближе, настолько близко, насколько это вообще возможно. Мне казалось, я чувствовала биение его сердца, как эхо собственного. — Все хорошо? — робко спросила я, поднимая взгляд и утыкаясь подбородком в его плечо. — Ты еще спрашиваешь? — он улыбнулся, и в этой улыбке я увидела все: усталость, нежность и ту глубокую связь, что возникла между нами. — Если бы было не хорошо, я бы не кончил, поверь. Тебя смутила поза? Глупая… Ничего нового я не увидел, я и так уже давно успел рассмотреть каждую клеточку твоего тела, — его руки нежно поглаживали мою спину, гоняя мурашки, но это были мурашки не от холода, а от переполняющего меня тепла его близости. — Я сама иногда не понимаю, почему так смущаюсь… — прошептала я. — Просто дело привычки, — он коснулся губами моего лба нежно целуя — засыпай. Завтра тяжелый день. — Как и всегда, — я уронила голову на его грудь, прислушиваясь к ровному стуку его сердца, словно к колыбельной.

***

Марк

Солнце, робко крадучись, пробивалось сквозь окно, рассыпая по комнате горсть золотых искр. Сердце, билось о ребра, а память о кошмарном сне, словно липкая смола, сковывала душу. Но сейчас не было места жалости. Повернув голову, я увидел её, и сердце, бешено колотившееся мгновение назад, вдруг замерло в груди. Настя лежала, уткнувшись лицом в подушку, руки спрятаны под ней, а на лице — блаженное умиротворение. Обнаженная спина, лишь чёрное кружево бюстгальтера выделялось на ее нежной, светлой коже. Пряди светлых волос рассыпались по подушке, словно солнечные зайчики. Родинка у лопатки — маленький островок на белом полотне, а еще одна — у самой поясницы. На изгибе ключицы — едва заметный шрам. Интересно, откуда он? Сегодня она спала без кошмаров — редкая удача. Невольно рука потянулась к старому портфелю, к заветному блокноту. Перелистнув страницы, я нашел чистый лист. Тонкая линия появилась на бумаге, за ней — еще одна, и еще, пока не начал вырисовываться контур женской спины. Волосы… как бы хотелось изобразить их другим цветом, не этой угрюмой черной ручкой, но другого у меня нет. Я старался запечатлеть каждую деталь, каждое едва заметное движение. Со спины она казалась такой хрупкой и беззащитной. Хотя, может быть, в глубине души она и была такой… Моя Плакса, моя глупая Плакса, наивная, словно первый весенний цветок. Я прорисовывал каждую прядь, упавшую на подушку, каждый изгиб ее спины. Солнце бесцеремонно играло с ее кожей, и казалось, что лучи сами тянутся к родинке на лопатке. Она совсем маленькая, но своей формой напоминает застывшую слезу. Обрывки воспоминаний вихрем проносились перед глазами: вот эта, на вид хрупкая девчонка, убивает зомби; вот она впервые ощущает, как лезвие с отвратительным хрустом входит в череп мертвеца. Её пустой взгляд… словно последние искры жизни покинули её глаза. Мурашки бегут по коже, когда вспоминаю её безутешный плач по возвращении домой, где родителей уже не было. Плакса… Обычная девчонка, обречённая на гибель, до жути слабая, пугливая, — этот жестокий мир должен был сломить её. Рано или поздно. В этом не было сомнений. Почему же тогда я её спас? Я презираю слабых. И слабость. Детдом научил меня быстро взрослеть, скрывать уязвимость, быть стойким и сильным. Я не водился со слабаками. Я был из тех, кто презирает слабость. Но тогда, на дороге, когда небольшая толпа зомби окружила её, когда она металась в отчаянии… Она хотела жить! Я видел это в её глазах. Но она сдалась слишком быстро. Жалость? Неужели она заставила меня спасти её? Как глупо… Может, я просто пытался откупить свою жалкую душонку от того дерьма, что натворил в этой жизни. И вдруг, из этой плаксы, медленно, но верно, начала пробиваться уверенность, твёрдость, характер. Хотя она всё ещё оставалась такой же сопливой и слезливой. Забавно, как она отчаянно старалась выжить, как пыталась помочь не только себе, но и одноклассникам. Тупо, глупо и губительно! Почему ты спасаешь всех, кроме себя, а? Я старался не вмешиваться в разборки школьников. Глупые дети с детскими обидами. Такие не выживают. Но почему-то Настя стала тем самым звеном, тем замком, что скреплял всех вокруг. Они не должны были выжить. Так я думал. Но, сука, выжили! Вечно трясущаяся от страха Эля, с маниакальной потребностью всегда выглядеть идеально. Молчаливая, строгая Катя, староста класса, которая тщетно пытается гасить конфликты, зная, что это невозможно. Мы все это знаем. Маниакально уверенный в себе Эдик, мечущий колючие слова, словно гребаный дикобраз, — особенно в Настю. Я не лез в их перепалки, пока он не распустил руки. Между ними какая-то особенная ненависть, но иногда эта ненависть становилась для них глотком жизни в этом апокалипсисе. Мрачный Влад, о котором почти никто ничего не знает, вечно скользит тенью за Эдиком. Единственный нормальный здесь — Витя. Хоть и глуповат, но сообразителен, и руки растут откуда надо. И, наконец, Женька, который смотрит на неё всегда, постоянно, с маниакальным желанием обладать, быть рядом. Ревность? Нет. Эта глупая Плакса даже не подозревает, что её лучший друг в неё влюблён. И всё же она досталась мне. Почему-то мне, кто явно этого не заслуживает. Мне, кто хотел оставить её на этой гребаной дороге, в толпе голодных зомби. Мне, кто хотел бросить её, после того как спас. Забавно, как быстро она привязывается к людям. Губительно… Для неё. Предательский солнечный луч скользнул по её лицу, и она невольно уткнулась в подушку, прячась от света. Потом медленно повернула голову, открывая мне один глаз. В голубизне зрачков плескалось чистое летнее небо, невольно приковавшее мой взгляд. — Давно проснулся? — Ее тихий голос отозвался во мне необъяснимым желанием. Хотелось прикоснуться к ней, снова, как ночью, грубо, жадно завладеть ею, превратить в такую же пропащую девчонку. Но она не станет такой, не позволю ей замараться, как я. Легкий румянец залил щеки, выдавая смущение от моего пристального взгляда. — Недавно, — пробормотал я, захлопывая блокнот. Час назад — это ведь недавно, правда? Понятия не имею. Целый час, как жалкий влюбленный мальчишка, я просто пялился на нее, не в силах отвести глаз. — Сколько времени? — Она прикрыла веки и тяжело выдохнула, так, словно устала от всего, от этой проклятой жизни. Впрочем, кто из нас здесь не устал? — Семь, — ответил я, взглянув на часы и пряча блокнот. Слишком много… Слишком часто я рисую её, только её. Что это, черт возьми? Привязанность? Любовь? Мания, безумие, вызванное невинной школьницей? Любовь… Да что я знаю о любви? У меня не было родителей, их просто не было. Друзья менялись, словно перчатки. В детдоме воспитательницы только и делали, что срывались на нас или попросту игнорировали. Никакой теплоты, никакой нежности. Я никогда этого не чувствовал. — Надо вставать, — сонно протянула Настя и, словно ленивая кошка, потянулась на боку, потирая сонные глаза. Мои пальцы скользнули по ключице, нежно касаясь кожи. Движение получилось механическим, инстинктивным, словно тело само требовало прикосновения, жаждало тепла. — Ты чего? — Ее щеки вспыхнули, становясь еще ярче на фоне бледной кожи, а уши горели, словно их кто-то только что оттаскал. — Ничего, — я придвинулся ближе, наклоняясь и захватывая её губы в поцелуе. На нижней губе чувствовалась небольшая ранка — немой отголосок прошлой ночи. Она прекрасна: тонкая талия, белоснежная кожа, словно первый снег. Полные губы, до одури сладкие, с привкусом спелой ежевики. Настя ответила на поцелуй, обвивая мою шею руками. Она стала увереннее, больше не боялась касаться меня, как в первые разы. Её пальцы зарылись в мои волосы на затылке, нежно поглаживая кожу, и внутри меня все свернулось в маленький комочек необъяснимого тепла. Ее язык, робкий и дерзкий, дразнил, медленно и сладко исследуя мою территорию. Воздух вокруг сгустился, стал плотным, и голова начала кружиться. Нужно остановиться, нужно прекратить это, иначе повторится то, что было ночью. И хоть я безумно этого хотел, нам нужно идти, слишком много дел, слишком много всего, что связывает наши жизни в один тугой узел. Главная задача — выжить. Настя вздрогнула, когда я легонько прикусил её пухлую нижнюю губу. — Нам нужно идти, — повторила она, снова смущаясь под моим взглядом, скользящим по шее, ключицам и кружевному черному бюстгальтеру, который почти ничего не скрывал. Я неохотно оторвался от неё, губы всё ещё хранили сладкий привкус её поцелуя. Заставил себя отступить, натягивая чёрную толстовку. Настя спешила одеться, и этот голубой свитер с высоким горлом словно вытягивал искры из глубины её глаз. Волосы, собранные в небрежный хвост, выпускали пряди, что падали на лицо, и она то и дело убирала их за уши. Тёмные джинсы, тёплые на вид, и кроссовки завершили её спешный образ. За стенами комнаты Катя звенела тарелками, а Эля, на удивление свежая, сидела за столом, держа в руках зеркальце и пудру. «Боже, эта девушка и правда сумасшедшая» — пронеслось в голове, когда я опустился на стул. С верхних этажей донеслось бормотание, и вскоре по лестнице спустились остальные парни. Эдик выглядел измученным, словно не спал всю ночь. — Нам нужно запустить этот чёртов генератор, я не собираюсь умываться ледяной водой, — слова Влада заставили Витю передёрнуться. — Вот и возись с ним сам, — пробурчал Эдик, тяжело падая на стул. — Нужно осмотреть дома по соседству, я слышал шум ночью слева, может, ходун застрял в одном из домов. — А я слышала только вой собаки и скулёж всю ночь, — Эля с громким щелчком закрыла зеркальце. — Ещё нужно укрепить забор, — напомнил Жека, его взгляд скользнул по Насте, помогавшей Кате раскладывать еду по тарелкам. Запах говорил о тушёнке с макаронами. Она поставила тарелку передо ним и улыбнулась. Не мне… Мерзко… Какого чёрта… И вообще, почему я злюсь? Взяв ещё две тарелки, Настя направилась ко мне, ставя передо мной еду, как и предполагалось. Макароны с тушёнкой. Женя прожигал нас взглядом. Моя рука нежно скользнула по её талии, отчего она вздрогнула и одарила меня улыбкой. Другой улыбкой, не той, что для Жени — более доброй, ласковой. Я заметил, как Жека опустил голову, поник. Бинго. Этот лучик не твой. Проклятая ревность. — Приятного всем аппетита, — заявила Катя. — За столом о делах не говорим. Только что-нибудь хорошее. — Чтобы здесь найти что-то хорошее, стоит выпить, — мрачно проговорил Влад. — У нас есть бутылка вина, — улыбнулась Эля. — Тут бутылкой не обойдёшься, — Влад бросил на меня косой взгляд, и я поймал его взгляд, не отводя глаз. Моя бровь взлетела вверх в немом вопросе. Но он лишь усмехнулся и продолжил есть. Аппетит разгорелся нешуточный, и мы, словно стая голодных волков, опустошили тарелки минут за десять. — Пойдём поколдуем над генератором, — предложил я Вите. — Инструкция где-то завалялась, по-любому, — отозвался Витя, направляясь к выходу. Накинув куртку, я распахнул дверь, выпуская в лицо ледяное дыхание утра. Тепло сменилось обжигающим холодом, руки покрылись мурашками, а щёки горели огнём. Пар вырывался изо рта, а в небе, словно предвестники беды, нависли свинцовые тучи. Дождь? Снег? Словно сама природа предчувствовала недоброе. Добравшись до сарая, мы вошли внутрь. — Поищи инструкцию, — попросил я, разглядывая огромную махину генератора. Здоровенный, литров на пятьдесят бензина, не меньше. Я попытался окинуть взглядом захламлённое пространство, тщетно пытаясь угадать, куда можно было засунуть этот драгоценный манускрипт. Вряд ли её выбросили, генератор выглядел почти новым, словно ждал своего часа. — В этом хаосе и чёрта не найдёшь, — ворчал Витя, перерывая груды хлама в поисках заветной книжки. В принципе, можно было бы и наугад попробовать запустить эту железную зверюгу, понажимать на все кнопки подряд, но вдруг сломаем? Мой взгляд зацепился за коробку с надписью: «Макулатура». Заглянув внутрь, я выудил оттуда пыльные журналы, старые книги, инструкцию по сборке кровати… И вдруг — эврика! — инструкция к генератору! — Нашёл! — Витя тут же подскочил ко мне, глаза его горели надеждой. Мы открыли потрёпанную книжицу и углубились в чтение, стараясь постичь замыслы гениального (или безумного?) изобретателя. После часа мучений и прений мы с Витей кое-как разобрались в хитросплетениях проводов и схем. И вот, чудо свершилось! Эта адская машина ожила! Какое же нам везёт! Слишком везёт. Сначала этот дом — хоть и старый, но такой уютный и надёжный, зомби обходят стороной, потом еду и одежду успели раздобыть. Да ещё и генератор этот, словно подарок судьбы. Правда, бак заправлен не полностью. Неужели всё так и будет продолжаться? Что-то плохое должно случиться, я чувствую это всем своим нутром. Не может же везти каждый день. — Сука, работает! Работает! — выдохнул Витя, его голос дрожал от восторга. Осталось только подвести провода к дому, и сделать это правильно, не напутать ничего. Цена ошибки слишком высока. Мы поспешили сообщить остальным. Выйдя из сарая, мы вернулись в дом, где Влад и Эдик сосредоточенно разжигали камин, а Жека, примостившись рядом с Настей на диване, увлеченно внимал ее объяснениям, как укрепить забор. На удивление, Жека оказался смышленым малым. Снова болезненный укол под грудью, словно предчувствие беды. Сбросив куртку, я прошел в комнату и, наклонившись через спинку дивана, обнял Настю. — Уф, какой же ты ледяной, — она попыталась отстраниться. — Ну, кыш, кыш, льдышка! — по ее коже пробежали мурашки. Я же, словно в подтверждение своих слов, бросил взгляд на Женю. И снова знакомая реакция — опущенная голова, избегающий взгляд. — Итак, — объявил я, и ребята тут же подтянулись. — Нужно идти на вылазку. — Я не выйду даже за порог этого дома, — решительно заявила Эля. — А если за волосы потащу? — огрызнулся Эдик, откидываясь в кресле. — Себя тащи, козел! — Хватит, — пресекла нарастающий конфликт Катя. — Я могу пойти, — пожала плечами Настя. — Нет, ты останешься, — глухо отрезал я. — Что? Почему? — возмутилась она. — С мальчишками сами справимся, — я взглянул на ребят. — Мы что, крайние? Пусть с нами идут, чего это мы должны рисковать своей жизнью, а они тут отсиживаться будут? Хрена с два, — запротестовал Эдик. — Мы что, не мужчины, чтобы сами справиться? — взять его на слабо проще простого. — Или, как девочка, можешь отсидеться вместе с Элей. — Захлопнись, — рыкнул он, и воцарившаяся тишина дала понять, что все согласны. Кроме, конечно, Насти. Она хмуро смотрела на меня, слишком хмуро. — Что ж, тогда берем оружие и вперед. Три дома напротив и хотя бы по два дома справа и слева зачистим. Ребята кивнули и поспешили в комнаты собираться. Настя увязалась за мной, а потом резко захлопнула дверь. Достаточно резко, чтобы понять — она злилась. Забавно. — Почему я не могу пойти с вами? Потому что я девчонка? — Потому что не хочу, чтобы ты шла, чтобы рисковала, — я достал из шкафа свою биту, дурацкий подарок от старого друга, как и этот блокнот. — Значит, ты будешь рисковать своей жизнью, тебе можно? — она преградила мне путь. Ее голубые глаза потемнели, словно на них наплывали грозовые тучи. Казалось, вот-вот хлынет дождь. — Я могу их тоже убивать. Как и вы… И… Я не дал ей договорить, обрушивая свои губы на ее. Она слегка отшатнулась и выставила руки, словно пытаясь оттолкнуть. Упрямая. — Не применяй эти свои штучки, — фыркнула она. — И ответь. — Насть, у тебя будет задача поважнее. Ты должна обезопасить нам отход в случае, если нагрянет толпа зомби. Да и я не хочу, чтобы ты пострадала. Ты и так чуть не погибла сколько раз? Трижды? Четырежды? Прошу, просто останься здесь в безопасности, ладно? Когда… Когда мы будем вместе ходить, я буду переживать больше за тебя и следить за твоей безопасностью, но не за своей. Это слабость, Насть. И я не хочу ее допускать. Понимаешь? — Я понимаю, но я же тоже буду переживать. — Мы будем в домах напротив. Сможешь следить из окна, — я указал на окно. Напротив стоял дачный домик, недостроенный, грязный, ветхий, словно дом призрака, а не дача. — Обещай вернуться в целости и сохранности, — она ухватилась за мою руку. Она сведет меня с ума. — Обещаю, — я оставил поцелуй на ее лбу и вышел из комнаты.