e'den

      Когда солнце ещё не взошло, но уже одаряет склоны гор тонкой каймой рассвета, когда ни люди, ни соловьи ещё не проснулись и лишь мерное сопение нарушает утреннюю тишину, тогда из другого угла комнаты раздаётся робкий шорох одеяла, затем приглушённый кашель и шаги — мягкие и аккуратные, всё ближе и ближе к кровати, а после, непременно, — поцелуй в щёку и тихий смех, шёпотом, даже одним лишь дыханием, но почему-то нет сомнений, что это именно смех. И если в эту минуту, пока матушка, любуясь, не отводит взгляд, если в эту минуту победить сон, открыть глаза и вскочить с кровати, так рано, что все соседские ребята ещё не проснулись, — то тогда это утро точно будет хорошим, и день — тоже, потому что матушка похвалит за усердие, поблагодарит за помощь и вплоть до самого вечера будет бодрее и радостнее, чем обычно.       Туника наспех натянута и подвязана, матушка поправляет поясок и с улыбкой отпускает в добрый путь. Следом — овечки, большие, совсем не страшные, одна немного серая, вторая прямо как облако, но не белая, а смешная оранжево-розовая, и холмы, сады, крыши — всё горит оранжево-розовым, и озеро — словно большое зеркало, и затылку так жарко, что лучше поскорее сойти с дороги, бегущей в горы, пробраться незаметно между домами, по камням через ручей, вверх по склону, осторожно, чтобы не наступать на цветы, и от росы ноги мокрые — неважно, и пастух такой высокий, что лица не видно, и овечки послушные, и хочется нестись со всех ног обратно, домой, где матушка уже приготовила завтрак!

***

      Один год своей впустую прожитой жизни Поэту довелось провести с родной матерью. В скромный крестьянский домик, что ютился на окраине горной деревушки в сотне миль от Эр-Сеары, мальчика отвезли родители его покойного отца, а после уехали по каким-то торговым делам в южный город Азав. Ребёнок сразу нарёк тот богом забытый город "гусём", по созвучию, и каждый раз, как печальные мысли об отъезде посещали мальчика, он верещал: "Дедушка с бабушкой поехали в гуся!" — и они с матерью разве что по полу не катались от хохота. А год спустя, как матушка ни плакала и ни умоляла, мальчика забрали обратно в Эр-Сеару, где его ждали занятия, где шутить было некогда и не с кем и где юный Поэт вновь утратил привычку смеяться над всякими глупостями.       В воспоминаниях о счастливой деревенской жизни матушка частенько обнимала Поэта. В прочем, больше, чем на объятья, это было похоже на ловлю дикого зверька. "Сцапала!" — радостно вопила матушка, когда ей удавалось ухватить ребёнка, нарезающего круги меж вишнёвых деревьев. Поэт визжал и смеялся, матушка смеялась вместе с ним, кружила его в воздухе, а затем валилась на скамейку и выпускала Поэта из своих рук только тогда, когда щёки обоих от смеха начинало колоть. Поэт обожал матушку, а матушка души не чаяла в маленьком Поэте.       Никто не ведал, как так получилось: мать, впервые, внезапно и непонятно откуда появившаяся у своего дитя, и сын, которого она не навещала целых пять лет, словно влюбились друг в друга с первого взгляда. Был ли Поэт любим от всего сердца, или же матери Поэта некого было больше любить, — в детстве он не задавался этим вопросом, а когда вырос и даже когда остался совсем один, он будто и никогда... Поэт покопался в своём сознании, и ему показалось странным — ни разу он не вспомнил о матери после её смерти...       Ветер последним порывом разбросал бумаги по полу и стих. В комнате было необычайно светло, так светло, что не только волосы Ангела сияли, а словно весь он испускал золотистое свечение. Лучи солнца отражались в шёлке и пробивались сквозь закрытые веки, тепло обволакивало Поэта, и он вспомнил пустыню, затем город, дёрнулся, но этот страх тут же сменила неловкость. Поэт вдруг осознал, что он не только вынудил Ангела утешать себя, но и заставил своего благодетеля "выслушивать" нелепые детские воспоминания об объятьях матери и о жизни в деревне. Неприятная мысль вернула сознание Поэта в оковы настоящего момента, он нашёл в себе силы поднять опухшие веки и увидел недовольное лицо Ангела прямо напротив своего. Ангел, устремив хмурый взгляд куда-то в сторону, ничего не сказал ни про детство и матушку Поэта, ни про город с пустыней, но потребовал в следующий раз воздержаться от "необдуманных прикосновений" и "внезапных истерик". Поэту захотелось провалиться сквозь землю. Но когда, прежде чем выпустить из объятий, Ангел напоследок провёл рукой по его затылку, Поэт вновь ощутил невероятное спокойствие. Какой бы ни была причина холодных и резких слов, в сердце Ангела не было ни злобы, ни презрения к Поэту за проявление слабости. Ангел снисходительно выдохнул, поднялся и подтвердил мысли Поэта.       — Тебе нет нужды об этом беспокоиться. Я притворюсь, что не был использован тобой в качестве подушки...       — Спасибо.       Поэт поспешил выразить благодарность прежде, чем Ангел успеет прочитать его мысли.       — ... хотя, в конце концов, я здесь за этим. Не за что. Если не буду, то не смогу понять тебя. Терпи. — отрезал Ангел.       Поэт окончательно вернулся в реальность, встал со скамьи и тут же ощутил на себе груз своего телесного воплощения: голова кружилась, шум в ушах не прекращался, а во рту уже почти сутки не было ни единой крошки. Промелькнула мысль о вчерашней куриной похлёбке, оставшейся с завтрака, но конечно же в такую летнюю жару...       — Я решил, что она всё равно пропадёт, и перекусил, пока ты спал. Посуду вымыл, пришлось одолжить фартук. А ты на удивление хорошо готовишь.       Сознание Поэта было ещё спутанным, а потому сильнее, чем мысль о божественном создании, вынужденном питаться снедью смертных, его поразила мысль о божественном создании, непринуждённо, в домашнем фартуке, моющем за собой тарелки. Вообразив эту картину, Поэт тут же осёкся, но, по всей видимости, Ангел не придал фантазиям Поэта особого значения.       — Тебе тоже нужно поесть, иначе голова не пройдёт. Я подожду в доме.       Действительно, из съестного осталось лишь полмешка сушёных бобов да четыре луковицы, нужно было отправиться на рынок и купить хотя бы муку, морковь, горох и какое-нибудь мясо. Обычно Поэт ненавидел походы за покупками: торговцы громко кричали, подходили слишком близко и к тому же пытались впарить товар, совершенно ненужный Поэту (например, привезённые с севера страны листья благородного лавра, теперь пылящиеся на кухонной полке, или экзотические ягоды с юга, которыми, наверное, питаются только верблюды Шетаха). Однако сейчас эту необходимость Поэт принял чуть ли не с восторгом — так хотелось ему выбежать из дома и поскорее избавиться от напоминаний о неловких событиях, происходивших здесь пару минут назад. Борясь со смущением и ежеминутно бросая взгляд на сожителя, который, казалось, был неимоверно занят разглядыванием яблоневых деревьев за окном, Поэт поспешно переоделся, схватил мешок и зачем-то сообщил и без того всезнающему Ангелу, к какому часу вернётся домой.       Внимательный взгляд Ангела устремился на дверь, лишь только в комнате воцарилась тишина. Шаги Поэта уже не были слышны, и Ангел, с этих пор предоставленный самому себе, резко поднялся со скамьи. Опасаясь, что Поэт вернётся раньше времени, Ангел решил поспешить, пускай и работы было немного — комната Поэта была необжитой и пустой. Всё, что тщетно пыталось заполнить собой это обширное пространство, было покрыто слоем пыли. На площади диагональю в десять шагов не было ничего, кроме низкой дубовой кровати, узкого, перекошенного влево шкафа до потолка, обеденного стола со скамьёй и в углу — письменного столика, совершенно пустого. Парой быстрых движений Ангел подобрал разбросанные по полу листы бумаги, пожелтевшие и чистые, вернул их на столик и осмотрел содержимое выдвижного ящика: несколько старых перьев, очередную стопку бумаги и записную книжку без единой записи внутри. Затем Ангел распахнул шкаф, кроме одежды ничего не нашёл, захлопнул его, заглянул под кровать, запачкал крылья, но не обратил на это внимания, поднялся и направился к одной из дверей. Даже если ему и было досадно не обнаружить в комнате совершенно ничего полезного, словно Поэт и вовсе не жил здесь, то на лице Ангела эта досада никоим образом не отразилась.       Четыре двери вели из комнаты. За одной из них была небольшая кухня, которую Ангел уже изучил, за другой — внутренний двор с садом, а за третьей — тихая улочка на окраине Эр-Сеары. Ангел отворил четвёртую дверь. Вместо комнаты или хоть какого-либо напоминавшего комнату помещения он увидел перед собой перевязанную верёвкой тёмную лестницу, ведущую куда-то на второй этаж дома. Лестницей явно не пользовались уже много лет, и невозможно было подняться по ней тайком, не оставив следов на пыльных ступенях. Ангел решил, что позже спросит разрешения у Поэта, но, не желая тотчас признать своё поражение, продолжил осмотр.       Почти сразу Ангел заметил что-то плоское, втиснутое справа между ступенями и кривыми досками стены. Не медля ни секунды, он наклонился и выцарапал грязный и пыльный предмет из заточения. Предмет оказался первой ценной находкой Ангела. На холсте, подрамником для которого служила небольшая деревянная дощечка, под толстым и пушистым слоем пыли виднелись разноцветные пятна. Слой пыли становился всё тоньше, образы виднелись всё яснее, и к моменту, когда картина была полностью очищена, безразличное выражение на лице Ангела окончательно сменилось выражением необъяснимой, глубокой, выводящей из себя тоски. Мрачно оглядев эти зелёные подножья гор, оранжево-розовую полосу рассвета, серое, размытое небо, стадо овец, пастуха, озеро вдали, Ангел перевернул дощечку и без труда разобрал нацарапанную на ней надпись. Картина называлась:

"Утро в деревне Псагот".