e'den

      Ежели Поэту сказали бы, что сейчас, впервые за несколько недель, прольётся на июльскую, изъеденную солнцем и ветром Эр-Сеару дождь, на памяти города самый сильный и продолжительный, то Поэт пусть и неохотно, но поверил бы знающему человеку. Ежели Поэту сказали бы, что он без всяких фантазий — единственной его отрады в течение последних девяти лет — когда-либо будет счастлив ещё в своей жизни, то он бы в ответ поморщился, конечно, но при должной убедительности собеседника мог бы поверить и в это. Да даже скажи кто Поэту на днях, что, дескать, завтра какой-то неизвестный с крыльями и испускающими свет лучше всякой лампы русыми локонами заявится к нему исключительно чтобы составить компанию, Поэт и то более охотно поверил бы еретику, сказавшему такую нелепицу, чем сейчас — Ангелу и собственным глазам. Поэт молча стоял не двигаясь с места, бессмысленно вперив взгляд в хорошо знакомую ему обвитую засохшим плющом стену, пока Ангел, левой рукой обхватив Поэта и не давая ему упасть, а правой проворачивая ключ в замочной скважине, с безучастным видом повторял в третий раз, что путь подошёл к концу. За пару минут до текущего момента, сразу же, как только возникшая перед взором заместо булыжника сухая и пыльная дорога — какая везде была на окраинах города — заставила удивлённого Поэта невероятным усилием поднять голову и как только увидал он невдалеке трёхэтажный дом, выделявшийся белизной среди всех строений к югу от Храмового холма, сразу в тот же момент Поэт начал размышлять, что, вероятно, какая-то ангельская священная сила исказила пространство и время. Тот путь, который шедшего в одиночку Поэта почти лишил рассудка, вдвоём путники преодолели слишком быстро. Однако Ангел утверждал, что его силы даны ему не для таких пустяков, и Поэту оставалось только поверить: в самом деле, нельзя же было допустить, что ангелы способны на ложь.       — Я хочу попросить прощения. Отправил тебя в такое время голодного на улицу, ещё бы тебе не сделалось плохо. Отдыхай, я разберусь.       Чуть только ступив за порог, Ангел уверенными шагами направился на кухню. Поэт же, последовав совету Ангела, прилёг ненадолго поверх покрывала и стал мять засевшую в усталом сознании мысль: откуда же Ангел узнал, что Поэту стало плохо? "Просто догадался? Или прямо отсюда мысли прочитал? Тут мили три, не меньше..." Поэт по своей природе был нелюбопытен, но сейчас почему-то так сильно хотелось ему знать ответ, что он упорно вёл с Ангелом внутренний монолог. Ангел же хозяйничал в это время на кухне за стеной и либо не слышал мыслей Поэта, либо не желал объясняться. Отправив в пустоту ещё пару аналогичных вопросов, Поэт смиренно вздохнул — и тут заметил, что воздух в комнате необычно свежий и влажный. Поэт приподнялся, огляделся... И снова с головой его захлестнуло чувство стыда, отчего он покраснел, сжал кулаки и уставился отчаянно в пол.       Разложенная по полочкам, ситуация выходила следующая. Сначала Ангел появился в доме Поэта и был вынужден полдня — даже дольше! — ждать его пробуждения. По пробуждении он заботливо проверил, не получил ли Поэт ненароком сотрясение мозга и перелом при падении со скамьи. Потом Поэт вдруг полез с абсурдными прикосновениями, затем ещё и разревелся — а Ангел терпел, и даже не злился, и даже... (Если бы щёки Поэта могли сейчас покраснеть ещё сильнее, они бы обязательно так и поступили, однако краснеть было некуда.) После всего этого Поэт или солнечный удар получил, или в толпе ему стало нехорошо — что он сам, вообще говоря, должен был предсказать и предотвратить, — и Ангел, обмотав себя какими-то тряпками и рискуя быть раскрытым, пришёл к Поэту на помощь, говорил за него с людьми, фактически дотащил его до дома и мешок за него донёс. И кроме того — за время отсутствия Поэта умудрился вымыть полы и, кажется, протереть пыль с мебели. И кроме того! Были постелены свежие простыни, стопка бумаг вновь оказалась на письменном столе, в углу комнаты стояла полная корзина яблок из сада. В довершение: теперь Ангел, как будто совсем приравняв себя к слуге, готовил Поэту обед.       Осознав всё это за пару секунд, Поэт вскочил с постели и вбежал на кухню с таким видом, словно по дороге он сделал не пять шагов, а пятьдесят. Тут же он наткнулся на пронзительный взгляд Ангела и замер.       — Не думай, что я делаю тебе одолжение.       Поэт смотрел как-то испуганно и часто дышал. Ангел понял, что был недостаточно убедителен, и продолжил.       — Это даже не помощь. Во-первых, заняться было нечем: чего такого странного в том, чтобы отправиться на прогулку после небольшой уборки. Во-вторых, грязь вообще-то была нестерпимая. В-третьих, это всё и мои обязанности, раз уж собираюсь тут жить. "Он собирается тут жить..." Поэт выдохнул, немного успокоился, но румянец на его щеках стал ещё гуще. "Он будет тут жить..."       Солнце уже ушло в сторону, и вдоль стены дома протянулась тень, тонкая, но всё же доходившая до садового столика и двух увесистых кованых кресел. В жилище Поэта вообще мало было предметов парных: даже скамья стояла только по одну сторону стола, и хотя столовых приборов было достаточно, вторую чашку для Ангела уже пришлось отыскивать — в глубине забытого полупустого кухонного ящика. А вот витые кресла остались с тех давних времён, когда в доме ещё кипела жизнь. Дед Поэта любил выбираться в сад из душного кабинета с кипой бумаг и проводить там всё время от полудня до самого заката, а прислуга строго раз в два часа подносила ему сыр и ячменное пиво. Бабушка, статная и бойкая женщина, возвращаясь под вечер из церкви, ворчала на деда за его привычку подолгу сидеть без движения и велела ужин подать не раньше, как он изволит сдвинуться с места. Дед тогда поднимался, неохотно возвращал бумаги в кабинет, и они вдвоём с женой ужинали в саду. Поэту же, которому накрывали ужин ещё до возвращения бабушки, в это время положено было спать, но он конечно не спал, а наблюдал из своей комнаты за двумя знакомыми, еле различимыми в свете свечей фигурами. Сейчас все выходившие в сад окна были наглухо заколочены досками, и за Поэтом и Ангелом, так же решившими отобедать в саду, никто с верхних этажей уже наблюдать не мог.       Поэт выжидающе и как-то виновато косился на Ангела, сидевшего в кресле напротив. Ангел же, подцепив вилкой кольцо печёного лука, аристократически точным движением направил его в рот, тщательно прожевал, отпил из чашки, вздохнул и уставился на Поэта.       — Ты должен быть голоден более меня. Ешь, пожалуйста. Я не собираюсь снова терпеть твои обмороки.       Пожелав таким образом Поэту крепкого здоровья, Ангел приступил к мясу. Тогда, на кухне, Ангел отказался от помощи в готовке, и Поэт стыдился своей бесполезности, но уже не так сильно, как раньше — слова Ангела про общие обязанности немного его успокоили. Поэт подумал, что всё же надо поесть; внезапно он почувствовал нестерпимый голод, схватил мясо на кости и жадно укусил; сок потёк по рукам и небритому подбородку, дыхание захватило от неожиданно заполнившего ноздри аромата свежей печёной баранины. Блюдо оказалось невероятно вкусным, просто немыслимо вкусным, в тысячу раз вкуснее стряпни Поэта, отчего тот ещё больше сконфузился. Ангел почему-то внимательно разглядывал чашку с водой.       — Ты преувеличиваешь, на голодный желудок вкусным покажется что угодно. А в отношении твоей похлёбки я был искренен. Хотя ты зря игнорируешь соль и специи. Рейхан и лавровый лист ещё остались...       Он немного помолчал.       — Но если хочешь, я буду готовить. Если тебе правда нравится.       Вряд ли Ангелу на самом деле требовалось какое-то подтверждение: по поводу этой идеи кричало от восторга всё сознание голодного Поэта целиком, так что он даже не мог ни о чём другом больше думать. Однако Ангел зачем-то ждал этого подтверждения, и Поэт ответил, что ему очень нравится блюдо.       — Хорошо, я рад. Мне тоже.       Тема себя исчерпала. Обычно Поэт ничего не имел против тишины — даже наоборот, — но воцарившееся молчание заставило его отчего-то нервничать, и он задал глупый вопрос.       — Значит, ты... ешь?       — Как видишь.       — Ты прямо как человек?       — Насколько мне известно.       — И спишь? У меня только одна кровать...       — Категорически отказываюсь.       Поэт замер, и лицо его залилось краской.       — Я... Я не это хотел!..       — Уж поверь, понял тебя правильно. Категорически отказываюсь выгонять хозяина дома с его кровати. Это я буду спать на скамье.       Поэт сначала облегчённо выдохнул, но тут же всполошился ещё сильнее.       — Нет, так нельзя! Как же я могу...       Вилка потерявшего терпение Ангела звякнула, опрокинутая на край тарелки.       — Хорошо. Тогда купим кровать, если ты не стеснён в деньгах. Твой дед ведь оставил наследство?       Ангел сам вздрогнул от внезапно сказанной им резкой и неуместной фразы. Вопрос про наследство, который сам по себе имел смысл и был в худшем случае просто нетактичен, заставил ладони Ангела похолодеть, между бровями Ангела образовалась глубокая складка, губы сжались в тонкую линию. Ангел жалел, что задал этот вопрос. Он должен был догадаться сразу, что так и произойдёт: услышав сказанное, в то же мгновение Поэт затих, застыл с вилкой у рта и неподвижный безжизненный взгляд направил в стол. Странно и неожиданно было только то, что Ангел не мог различить ни одной связной мысли в голове Поэта, словно стало там совершенно пусто, только звон раздавался, монотонный и непрерывный, как в ушах после громкого звука. Ангел нехотя переспросил.       — Тебе хватит денег на кровать?       — Я его выбросил.       — Что?       Поэт смотрел куда-то сквозь тарелку с бараниной. Лицо его выражало спокойствие, глаза же не выражали ничего.       — Я выбросил его в море. Я хотел отправить матушке, но оказалось, она умерла. Мне оно было не нужно, и я выбросил его в море... Ох.       Он вдруг опомнился.       — Деньги у меня есть, я сдаю комнаты во втором и третьем этажах. Так что давай купим...       Поэт удивлённо глядел на собеседника. Он привык видеть в этом лице безразличие или раздражение; сейчас же помимо раздражения что-то ещё, что-то неуловимое читалось в лице Ангела. Ангел, нахмурив брови, молчал. Уголки рта его вдруг приподнялись, и Поэт затих в ещё большем изумлении, когда рот Ангела исказила горькая улыбка, а в глазах его замелькали огоньки глубокой скорби. Тут внезапно лицо Ангела прояснилось, и он необычно тихим, высоким и мягким голосом, без прежней строгости, произнёс слова, которые Поэт меньше всего ожидал услышать.       — Те деньги подобрал моряк. Мешок был плотный, воздух внутри не дал им утонуть сразу. Шторм бушевал... Их вынесло на берег недалеко от рыбацкой деревушки к западу. Моряк был беден, но благочестив и сострадателен; он раздал каждой семье по золотой монете. Они с тех пор воспряли духом и телом, починили лодки, и, возможно, суждено на том месте... быть новому городу... Они считают, Господь даровал им шанс встать на ноги.       Янтарь очей Ангела был ослепляюще ярок, но Поэт не отводил взгляд. В лучах этого янтарного света Поэт чувствовал умиротворение и покой, такие, какие ранее никогда не приходилось ему чувствовать. Он выдохнул, словно отпуская всю накопившуюся печаль, все волнения и все страхи; сознание его прояснилось, дышать стало легче, глаза защипали подступающие слёзы.       — Хорошо, тогда это хорошо.       Поэт улыбался, искренне и впервые за много лет не самому себе, а своему собеседнику, другому человеку. Ангелу.       — Хорошо, что я выбросил их. Хорошо, так было нужно.       Ангел вдруг стал прежним, и тоже улыбнулся, но уже не горько, а скорее иронически.       — Н-да, никогда не знаешь, чем обернётся решение, принятое больной головой. Ты будто и не человек вовсе, разбрасываться таким состоянием. Это восхищает в какой-то степени.       Поэт, неожиданно для себя подхватив шутку Ангела, процитировал религиозный текст, призывавший все деньги обратить в добрые поступки, и тут же закрыл себе рот рукой, испугавшись, что, помянув Господа всуе, вызвал гнев небесного создания. Однако Ангел в ответ только рассмеялся и саркастично отметил, что Поэт, ежедневно нарушающий с десяток заповедей одним лишь своим существованием, хоть где-то совершил богоугодное дело, и то — по счастливой случайности.       — Что ж, зато без корыстных намерений.       — Кто тебя знает, такого богохульника: не восточного ли бога моря пытался ты подкупить теми деньгами?       За разговорами Поэт и Ангел не заметили, как доели баранину и хлебные лепёшки. Их обед, завершившийся чередой непозволительных шуток, оставил после себя приятное ощущение безосновательной радости; какое-то время Поэт ещё рассказывал Ангелу что-то про город, про арендаторов, ещё какие-то незначительные вещи, рассказывать которые читающему мысли Ангелу было и вовсе не обязательно, и рассказывались они лишь для того, чтобы был повод хотя бы ненадолго ещё остаться в приятной прохладе сада. Становившаяся всё шире тень спасала от летней жары; ветер вернулся опять и шуршал листьями яблоневых деревьев; слышался стук колёс с улицы, какие-то громкие разговоры с верхнего этажа, пение птиц, оживлённые голоса Поэта и Ангела. Полуденное время подходило к концу.