e'den

      К моменту, когда возникшая между добровольными узниками сада словесная перепалка за право вымыть посуду начала приобретать форму, близкую к рукоприкладству, — обычно тихий и скромный Поэт тут выступал главным агрессором, а Ангел, уже заполучивший нечестным трюком обе тарелки, был привычно невозмутим и непреклонен, — из верхних комнат, откуда во время обеда Поэт и Ангел, отвлекись они от своего разговора, могли бы услышать те самые громкие мужские голоса, раздался глухой звук бьющегося стекла, а затем — непродолжительный грубый хохот и какие-то постукивания. Поэт вдруг сообразил, что и их с Ангелом, точнее, преимущественно его — Поэта — голос могут услышать на втором этаже, и испуганно замолчал, потеряв бдительность и позволив таким образом Ангелу окончательно одержать верх в сражении за тарелки.       Испугался быть услышанным Поэт по нескольким причинам. Во-первых, внезапное появление у Поэта собеседника могло вызвать вопросы как и о личности этого собеседника — а знакомить арендаторов с Ангелом Поэту хотелось в последнюю очередь, — так и о вменяемости Поэта, ежели бы он решил отрицать существование собеседника. К слову, в этом существовании Поэт и сам ещё не был уверен: он подозревал, что фантазия его была способна и эпизод на пристани, и все эпизоды до и после сотворить в сознании совершенно искусственным образом. Поэт не сильно удивился бы, узнай он, что от одиночества окончательно тронулся умом и... В прочем, раздававшиеся из кухни плеск воды и звон посуды казались весьма настоящими... Нет, ничего нельзя было знать наверняка. Во-вторых, шумная компания не могла состоять из одних лишь арендаторов; только что в саду Поэт рассказывал про них Ангелу: это были бездетные мужчина и женщина, приехавшие около года назад в Аинхаэль из-за моря «в поисках новой жизни», как они уверяли во время первой и последней беседы с хозяином дома. Ожидать от засевших на втором этаже гостей — вероятно, друзей мужчины-арендатора — можно было чего угодно, и Поэту вдвойне не хотелось с ними связываться. Незнакомцы пугают сами по себе, и тем более пугают незнакомцы, бьющие кувшины и нетрезвыми голосами гогочущие где-то прямо у тебя над головой...       — Будто из нас двоих это ты здесь читаешь мысли.       Поэт очнулся от непродолжительных размышлений и обнаружил себя сидящим на скамье. С кухни вышел Ангел, вытирая мокрые руки о фартук и лишив тем самым ошарашенного и почему-то крайне смущённого Поэта возможности с этой скамьи подняться.       — Хотя тут не до шуток. Моя недавняя идея как раз идёт вразрез с этим твоим нежеланием... Но она разумна, потому всё же озвучу.       Фартук вернулся на своё место — на гвоздь, вбитый в стену кухни справа от дверного проёма. Идея Ангела была весьма проста. В комнатах второго этажа, где теперь жили всего два человека, наверняка могло остаться много мебели, прежде принадлежавшей семье Поэта. Продать эту мебель, разумеется, арендаторы не имели права, и незачем теперь Поэту было тратить деньги: гостеприимные супруги только рады будут избавиться от лишней кровати.       Когда Поэту всё же удалось выбросить из головы злополучный фартук и поместить туда сказанное Ангелом, он к своему удивлению не обнаружил у себя желания моментально и категоричным образом отказаться от этой затеи. Она и правда была разумна: тратить сейчас те малые накопления, что у него были, Поэту не очень хотелось, даже, пожалуй, голодать в конце месяца хотелось меньше, чем говорить с жильцами. Кроме того, во втором этаже оставалась целая нетронутая комната с мебелью, даже с одеждой в шкафу, и Поэту — особенно после всего, что Ангел для него сделал — совестно было по такой глупой причине, как...       — Нет, поверь мне, это не трусость. Это не трусость.       Ангел как будто бы немного сомневался.       — Извини, что предложил обратиться к ним. Я бы хотел пойти вместо тебя, но, как видишь, — он развёл руки, расправил белоснежные крылья, и Поэт невольно засмотрелся на этот образ, словно сошедший со страниц священных книг, — в таком виде мне лучше им не показываться. Те мужчины — не плохие люди, и если пойдёшь туда прямо сейчас, они сами предложат свою помощь. Ты веришь мне?       Раньше ни за что Поэт не стал бы по своей воле говорить с компанией каких-то буйных незнакомцев, тем более не стал бы он просить у них помощи. Ещё можно было подождать до вечера, пока они уйдут, и тогда уже обратиться к жильцам, и кровать самому как-нибудь дотащить. Однако сейчас Поэт смотрел в сияющие глаза Ангела и никакого страха почему-то не чувствовал. Решиться оказалось просто.       — Верю.       Поэт наконец сбрил щетину, накинул на себя плащ, вышел на улицу и, обогнув свой дом, отправился вверх по дороге, которая вдоль длинной юго-западной стены шла резко в гору. Оказавшись точно на уровне второго этажа, Поэт свернул в переулок, дошёл почти до восточного угла дома и постучался к супругам. Тихим голосом, запинаясь и нервничая, Поэт изложил открывшей дверь женщине причину своего визита; женщина, проявляя дружелюбие к хозяину дома, пригласила Поэта внутрь, но в её словах — на лицо Поэт конечно же не смотрел — слышались нотки неприязни и раздражения. Эти нотки, относившиеся, скорее всего, к балагану, который развёл в собственном доме при свете дня муж бедной женщины, Поэт тут же принял на свой счёт, заробел, но всё же взял себя в руки и, не снимая капюшона, проследовал по короткому коридору один в дальнюю комнату. Женщина же поспешила проскочить в арку справа, откуда доносились смех и бряцание стаканов — судя по всему, рассчитывая прервать застолье вестью о нежданном визите и поумерить этим пыл гостей.       Поэт забыл, что дверь в комнату заколочена, и не взял с собой никакого инструмента. Он постоял рядом какое-то время, надеясь, что женщина вскоре его нагонит, но препирания, доносившиеся из арки, никак не затихали, и Поэту пришлось идти самому, обратно по коридору, мимо окон, через которые, не будь досок, можно было бы любоваться яблоневым садом. Страх вернулся к Поэту в своей прежней, привычной форме, однако боялся Поэт уже не компании незнакомцев и не лишних расспросов о том, зачем внезапно понадобились ему вещи из давным-давно заколоченной и забытой комнаты. Боялся Поэт поднять голову. Боялся, что если он поднимет голову, то увидит, как за аркой сквозь распахнутые ставни свет непрерывным потоком заполняет просторную комнату с широким обеденным столом и с резными старинными деревянными стульями; увидит, как в лучах сползающего на запад солнца переливаются на высокой полке в углу самые диковинные статуэтки, амулеты, пепельницы, амфоры, украшения, рога животных и ракушки со всех концов страны и даже из-за её пределов; увидит, что ничего не изменилось в этой комнате, что всё по прежнему, что всё так же суетится кухарка, застилая стол скатертью, что неподвижно сидит у окна слуга, что всё так же молчит тяжёлая вечно закрытая и таинственная дверь, ведущая в пустой дедушкин кабинет.       Не поднимая взгляд из-под капюшона, Поэт стоял в коридоре перед аркой, пока наконец жильцы и гости не обратили на него внимание.       — А зачем пожаловал, говоришь?       Принадлежавший мужчине-арендатору низкий голос — голос этот Поэт помнил из-за необычно развязного, фамильярного тона, которым тот всегда сопровождался, — вырвал Поэта из его мыслей и вынудил оглядеться. Конечно же, перед взором Поэта не оказалось ни кухарки, ни слуги, ни полки с редкостями, привезёнными дедом из торговых поездок; стол и стулья, в прочем, были на своём месте, и на них как раз расположилась компания из четырёх бородатых мужчин в долгополых рубахах; тяжёлая дверь тоже не исчезла, только она была приоткрыта и виднелся за ней явно не кабинет, а спальня с большой кроватью, накрытой пёстрым шерстяным полотном; женщина стояла возле этой двери. Все ждали объяснения, и Поэт кое-как рассказал, что хочет вытянуть гвозди, убрать доски и из дальней комнаты как-то вынести некоторую мебель и вещи.       — Приехал тут... Не ко мне, а в город приехал, я обещал ему отдать... Кровать, шкаф... Пока надо на первый этаж принести...       — О, дак мы поможем! Или сам справишься? — насмешливо обратился к Поэту мужчина-арендатор, и остальные сдержанно заулыбались и запереглядывались, косясь на сгорбленную невысокую фигуру хозяина дома, худобу которой не мог скрыть даже свободный плащ. С этой насмешкой тема разговора мгновенно переменилась, и, к радости Поэта, его неумелая ложь никаких дальнейших вопросов не вызвала.

***

      Необычно холодной выдалась та зима двадцать лет назад. Дождь не прекращался неделями, и маленький Поэт слышал рассказы деда, к началу праздника огней вернувшегося из торгового похода, о том, как вода в караванах на пути через Шетах покрылась за ночь ледяной плёнкой. В тот год последнюю, восьмую праздничную свечу зажигали ровно в день месяца, когда Поэт отмечал свой восьмой день рождения; Поэту это совпадение показалось любопытным и надолго запомнилось. Именно в ту холодную зиму, спустя пару недель, когда бабушка повела внука на Храмовый холм, один случай положил начало причудливому увлечению маленького Поэта. Какие-то люди задержали бабушку разговором у входа в церковь, разговор всё никак не заканчивался, Поэт устал ждать, к тому же замёрз и промок, а потому решил поискать себе укрытие или хотя бы интересное занятие. Сначала он бродил по площади, пиная каждый выступавший булыжник, потом стал заглядывать в каждое окно церкви, обходя здание кругом. Но полный круг Поэту сделать не удалось: одно из окон небольшой пристройки заставило его забыть про изначальную цель его действий, про холод, про скуку и про бабушку. Поэт стоял, ухватившись за раму и вытянувшись на носочках, и неотрывно смотрел, как за окном в маленькой комнатке пожилой седой человек в длинной перепачканной красками рубахе выводил тонкой кисточкой золотистый переливающийся нимб вокруг головы какого-то святого. Бабушка вскоре нашла Поэта, не дав ему увидеть окончание картины, но он ещё много раз после этого приходил к церкви и, никем не замеченный, наблюдал через окно за работой иконописца. Вскоре даже пришлось тому пожилому человеку наткнуться на какого-то пристойно одетого, но взлохмаченного и подозрительно прилипчивого мальчика вечером на площади и отвечать на бесконечный поток вопросов про картины, краски и холсты.       Деревянные дощечки маленький Поэт притащил с улицы под накидкой, чтобы никто не заметил, и обтянул лоскутами выстиранной простыни, которую ночью сдёрнул с верёвок. Яичный желток для красок, муку, мёд и масло для грунта он тайком выпросил у кухарки. Все деньги, подаренные Поэту дедом в честь праздника, он потратил на кисть и странно пахнувшие цветные порошки. Порошки разного цвета стоили почему-то по-разному, и Поэт не смог позволить себе синий; на дешёвый жёлтый денег тоже не хватило, а сразу Поэт не сообразил, что этот порошок — шафран — имелся в избытке на кухне. Сложно придумать, для каких картин получившая палитра из красного, зелёного, белого и чёрного цветов была бы более неподходящей, чем для пейзажей пустыни, но Поэта это конечно же не остановило, и любимая им пустыня стала центральной темой дебютных картин неумелого тайного художника.       По дороге из деревни дед и бабушка, только вернувшиеся из города Азав с первым караваном, пытались отвлечь расстроенного внука рассказами о пустыне Шетах, через которую пролегал новый торговый путь. Поэт не хотел, но невольно заслушался, и вскоре уже сам начал расспрашивать деда каждый раз, как тот возвращался с юга. Поэт влюбился сразу же в эти бескрайние волны песков до горизонта под голубым или по ночам — беспросветно чёрным и усыпанным искорками звёзд куполом. Его не пугали рассказы о смертельном яде скорпионов, о палящем солнце, от которого негде было скрыться, и о ночных беспощадных морозах, о том, как вода и припасы неожиданно заканчивались и как редки были оазисы, о леденящей душу бесконечности, за которой не видно было окончания пути, не видно было, суждено путнику покинуть пустыню или же суждено остаться в ней навсегда. Да, пески, солнце и даже искорки звёзд — всё в пустыне беспощадно к тебе. Но пустыня не жаждет убить тебя. Ей всего лишь нет никакого дела. Пустыня бесконечно пуста, бесконечно свободна, и она ничего от тебя не требует, ей ничего от тебя не нужно.

***

      Не в силах вырваться из потока воспоминаний, Поэт стоял в центре небольшой квадратной комнаты и словно через какое-то тонкое мутное стекло смотрел на покрытый пылью широкий письменный стол у заколоченного окна. В дверь комнаты постучали, Поэт вздрогнул и чуть не выронил подсвечник, обернулся, но тут заметил слёзы на своих щеках, вытер их и, повременив немного, отворил дверь. Арендатор спрашивал, принял ли Поэт решение. Поэт ещё раз огляделся. Многое изменилось в комнате с тех пор, как своевольный подросток, готовый в любую секунду, услышав в коридоре шаги, вернуть на место отложенные на подоконник учебники, сидел за этим столом и рисовал пустыню, горы, деревенские домики, яблоневый сад и море в лучах заката. Стол, двухстворчатый шкаф и кровать никуда не делись из комнаты, но на кровати и вдоль стен на полу уже не сушились холсты, под кроватью и на шкафу не скрывались башни готовых картин, ящик стола не прогибался под тяжестью бессчётного количества кисточек и стеклянных баночек с красками. Комната была пустой и мёртвой.       Решено было вынести кровать и шкаф, не вынимая из него одежду, и в который раз за день Поэт почувствовал себя обузой, когда его чуть ли не оттолкнули, не дав ему ухватиться за край кровати вместе с другими двумя мужчинами.       — Не принимай близко к сердцу, видишь, мальчикам захотелось покрасоваться.       Жена, что решилась так выразиться о своём муже, своим нравом и снисходительной улыбкой напомнила Поэту его бабушку. Успокоенный этой женщиной, Поэт больше не пытался предложить свою помощь. В комнате с аркой обеденный стол и стулья уже отодвинули к стене, дверь на лестницу освободили от досок, и Поэт, из-за пыли чихая и кашляя, спустился к себе и убедился, что Ангела нигде не видно. Наверх Поэт вернуться не успел: по лестнице уже спускали кровать, а следом за ней — тяжёлый дубовый шкаф. Так все четверо мужчин оказались на первом этаже; один из них, оглядевшись, выдал иронический комментарий по поводу аскетичного образа жизни Поэта, а Поэт, тщетно пытаясь не поддаваться панике, отошёл в сторону и лихорадочно соображал, что теперь нужно делать и что говорить.       — День добрый!       Поэт похолодел и уставился на выходившее в сад окно, молясь, чтобы этот голос ему только почудился.       — Предложить вам воды? Вы, кажется, запыхались.       — Мы?! Да ни капли! — остальные трое с самодовольным видом закивали; мужчина-арендатор язвительно, но дружелюбно обратился к выглядывавшему из окна Ангелу: — Ты тот, приехал который, в город? Чего помочь не вызвался?       — Так уж вышло. Чем отблагодарить вас за помощь?       Вопрос этот моментально замял интерес к личности Ангела. Компания начала отнекиваться, но Ангел убедил в качестве скромной платы принять свежие яблоки из сада — Поэт поспешил за корзиной.       — А Вы пришли мебель домой увезти? Давайте хоть на улицу сразу вынесем, — обратился не то к Ангелу, не то к Поэту другой мужчина, чуть более вежливый. На долю секунды в лице Ангела отразилось удивление, и Поэт понял, что ложь его — якобы мебель нужно будет кому-то отдать — ни с того ни с сего решившему раскрыть своё присутствие Ангелу была до этого момента неизвестна. Поэт, мысленно проклиная человеческое любопытство, вдруг столкнулся с Ангелом взглядом, и укол совести заставил его опустить глаза в пол.       — Спасибо за предложение, но в этом нет нужды. Я на какое-то время пока останусь здесь. Ты ведь позволишь мне? — обратился Ангел к Поэту, улыбнувшись, и тот с выражением изумления и благодарности на лице судорожно закивал.       — А с комнатой что, заколотить опять?       Все, в том числе Ангел, вопросительно смотрели на Поэта.       — А, я... Там нет... Я сначала думал, что вернусь туда снова...       — Можете пользоваться как своей, — перебил Ангел, — верно?       Поэт кивнул. Арендатор был весьма рад, сжал ладони Поэта в своих и рассыпался в благодарностях; Поэт, не понимая, что происходит, потерянно что-то бормотал в ответ. Лестницу решили заколотить; женщина, недоумевая, отчего все задерживаются, тоже уже спустилась вниз, обрадовалась яблокам и пригласила обитателей первого этажа на ужин с яблочным пирогом, от чего Ангел за себя и за Поэта вежливо отказался, сославшись на запланированную им вечернюю прогулку по новому для него городу.       Вскоре все попрощались, разошлись, и в комнате, лет двенадцать не видавшей уже такого числа посетителей, снова стало тихо. Не найдя в себе сил добраться до скамьи, Поэт опустился на корточки и тяжело выдохнул. Ангел зашёл в дом, снял с головы повязку, скрывавшую волосы.       — Теперь ты хотя бы веришь, что я существую?       Поэт задумался, тут же потерялся в путаных рассуждениях и закрыл лицо руками. Ангел раздражённо вздохнул. Он подошёл к Поэту и, словно пытаясь доказать своё существование, обхватил Поэта за плечи, поставил его на ноги, снял с него плащ — этим окончательно смутив и обескуражив, — довёл до кровати, усадил на неё и сам сел рядом.       — Ты хорошо сегодня справился.       Ангел говорил твёрдо и уверенно, но Поэта не убедил: одно за другим в мыслях Поэта пронеслись воспоминания о том, как не мог он объясниться ни с кем и только и делал, что неразборчиво бормотал себе под нос, как плакал опять в комнате, как соврал, как Ангелу пришлось подыгрывать...       — Ты не разговаривал с незнакомым человеком ни разу за последние несколько лет, верно?       От стыда Поэт залился краской и отчаянно уставился на свои колени.       — С тобой...       — А я не человек, — парировал Ангел. — Не нужно пытаться изменить себя в одно мгновение. Смотри.       Последовала пауза, Поэт вынужденно поднял голову. Ладонь Ангела указывала на кровать, стоявшую посередине комнаты.       — Благодаря твоим усилиям никому из нас не придётся спать на скамье.       Ангел наклонился, чтобы поймать взгляд Поэта, и положил руку ему на колено. Голос Ангела звучал спокойно, серьёзно и искренне.       — Спасибо тебе.       Поэт, успокаиваясь, смотрел в блестящие глаза цвета пустыни, и где-то в глубине его сознания парила неуловимая мысль, что ангелы, наверное, всё-таки умеют врать.