I. Чертополох.

ВЗЛЁТ

6 ноября 1796 года Алексей был в Гатчине, когда получил из Петербурга послание с одной единственной фразой: «Майору Аракчееву без промедлений прибыть в Петербург, в Зимний дворец». Павел. Ещё не зная, что произошло, Алексей почувствовал, что вот теперь, в эту минуту решается его судьба. Великий князь звал его. И не дай-то Бог упустить хотя бы минуту драгоценного времени, не дай-то Бог рядом окажется кто-то другой! Он был на учениях и даже не стал заходить на квартиру, чтобы переодеться или взять с собой какие-то вещи. Как был, в одном только мундире, сел на лошадь и поскакал галопом в Петербург. Кажется, никогда ещё в жизни не скакал он так быстро, никогда ещё не стремился куда-то с такой отчаянной радостью. Не обращая внимания на ветер и мокрый снег, летел он по мостовым города, заставляя испуганно разбегаться прохожих, словно голодный зверь преследующий свою добычу. В Зимний дворец Аракчеев влетел всклокоченный и, не зная его устройства, долго бегал по комнатам, вызывая недоумение окружающих. Наконец, нужная дверь. Великий князь был в своём кабинете. Там же был Александр. Оба одеты в прусские мундиры. Оба взволнованные, нервные. Едва Алексей вошёл, Павел взволнованно бросился к нему, схватил за руки. Вид у него был странный — что-то лихорадочное и торжественное чувствовалась во взгляде быстро бегающих глаз. — Алексей Андреевич! Случилось! — а потом добавил уже сдержаннее: — Императрица при смерти. Служи мне верно, как и прежде. Он не сказал «служи мне, новому императору», но всё и так было понятно. В тот момент Екатерина была ещё жива, но дух смерти уже второй день нависал над Зимним дворцом, погружённым в атмосферу отчаянья и одновременно какой-то глупой суеты. Алексей посмотрел на Александра. Тот был бледен, но кажется старался держаться мужественно. Он не выглядел убитым горем, скорее напряжённым и растерянным. Позже Алексей понял: все подданные Екатерины ждали от Александра, что он объявит известную многим волю императрицы. Что случится противостояние между сыном и отцом, что будет хотя бы обнародовано завещание. То, насколько это было невозможным для Александра, Аракчеев знал, как никто другой. Тут произошло для Алексея событие не менее волнительное. Павел взял их руки и соединил со словами «Будьте друзьями и помогайте мне!» Александр улыбнулся. Его рука чуть сжала руку Аракчеева, как бы выражая своё живейшее согласие. Алексей же вздрогнул от этого прикосновения. Как? Быть другом наследнику престола? Другом? Из кабинета они выходили вместе. — Ты, видно, и рубашки с собой сменной не захватил за спешкой… — произнёс Александр. Алексей окинул взглядом свой заляпанный грязью мундир и устыдился. При его внимательности к чистоте гардероба появиться в Зимнем дворце перед практически императором потным и грязным было дерзостью. — Идём со мной, что-нибудь подберем… — Александр положил руку ему на плечо. Совсем как Павел. Они прошли в личные покои к Александру, там он подошёл к шкафу, достал оттуда свою чистую рубашку и кинул Алексею. — Вот, возьми, переоденься. Там умывальник, — он показал на соседнюю дверь. — Я подожду снаружи. Он вышел, а Алексей так и стоял с этой рубашкой, совершенно поражённый. Он поднёс её к лицу, и ему почудилось даже, что чистая ткань хранит ещё запах тела владельца. Он не знал, что точно так же как Александр поделился одеждой с ним, он поделился бы с любым другим человеком, оказавшимся в такой ситуации. В поступке этом сам цесаревич не подразумевал какого-либо добра иль услуги. Но именно эти простые, в чём-то небрежные, бескорыстные жесты внимания и доброты в последствие так изумляли Алексея, искренне не верящего, что человек вообще способен делать что-то хорошее просто так, по велению души. Когда через пару дней он вознамерился вернуть наследнику выстиранную рубашку, тот посмотрел на него с удивлением и произнёс: — Ну, что ты ей Богу! Оставь себе. Это подарок. С того самого дня что-то случилось. Устойчивая неприязнь, которую он питал к Александру, пошатнулась из-за случайной любезности. Если бы тот только знал, какую бурю противоречивых чувств поднял он в душе сурового, жёсткого гатчинца этим совершенно незначительным жестом, то был бы изумлён до крайности.

***

Итак, скончалась императрица и произошло то, чего Алексей так страстно желал и на что надеялся. Павел помнил каждую оказанную ему услугу, всё рвение, исполнительность, преданность и безупречную службу. На друзей его и любимцев обрушился дождь подарков и милостей. Долгие годы лишённый возможности жаловать и награждать, он как будто старался наверстать упущенное, показывая, как умеет он быть благодарным. Поочерёдно Алексей Аракчеев был пожалован в полковники, генерал-майоры, сделался комендантом Санкт-Петербурга и получил один из главных в своей жизни подарков — две тысячи душ в селе Грузино, а 5 апреля 1797 года, в день своей коронации, Павел возвёл его в баронское достоинство. Ещё через две недели он получил должность генерала-квартирмейстера армии. Ему было 28 лет. Наконец-то можно было забыть о бедности, наконец-то он мог ходить с гордо поднятой головой и считать себя «удавшимся человеком». Дворянином. Но дворянином, который заработал свой статус. Любви окружающих всё это ему, конечно же, не прибавило. Напротив, если петербургское общество ещё могло быть хоть как-то разделено на тех, кто поддерживал нового императора или не поддерживал, то в своей ненависти к Аракчееву оно несомненно объединялось. Его требовательность, жестокость методов в работе казалась возмутительной тиранией, но по большому счёту Алексей не требовал от кого-либо то, что не делал бы сам. И ему просто не приходило в голову, что система воспитания палкой, практиковавшаяся в кадетском корпусе над подростками, не так уж эффективна в обращении со взрослыми. Он знал одно — его методы работают, пусть даже ценой ненависти к нему. Важен лишь результат. А он был. Естественно, посвящая всё время работе, Алексей практически забыл про личную жизнь. Казалось, что в его положении вполне можно было бы теперь задуматься о женитьбе. Но вот что странно: при том, что потребность физической близости с женщиной у него присутствовала достаточно сильно, о семье Алексей не думал и её не хотел. Ещё в юности свой первый опыт он получил с проституткой. Ухаживать он не умел, не любил, и вполне перебивался случайными связями с женщинами самого низкого статуса и достоинства, не брезгуя своею же прислугой. Женщина в его глазах становились не объектом привязанности, а неким обслуживающим его быт и потребности элементом. И дело было не в том, что он считал женщин не достойными чувств более высоких. Просто сам он был совершенно не заинтересован испытывать подобные. Брак и так — это одни сплошные издержки, расходы и сложности. Пожалуй, это единственное, что в нём категорически не нравилось Павлу. Как человек семейный, не лишённый романтичности, нежный и внимательный к своей супруге, он с тревогой относился к людям, которые как Аракчеев были напрочь лишены всяких сантиментов. — Ну давайте вас женим, Алексей Андреевич! Почему бы вам не жениться — полусерьёзно полушутя говорил он ему. — Вам это будет на пользу. Вы смягчитесь. Вам надобно иногда быть помягче. Я в ваши годы был отцом уже троих детей, а для мужчины нет лучшего способа развить в себе чувствительность, как взять на руки своего первого ребёнка. Алексей всегда отвечал подчёркнуто серьезно. — Благодарю вас, но позволю себе уклониться от сей милости. Характер у меня не семейный, Ваше Величество. И потом коли женюсь, детей заведу, так это ж не смогу я уже выполнять вверенные мне обязанности с той же тщательностью. Аргумент был принят. Павел говорил «ну-ну» и вздыхал. Что касается Александра, то виделись они не так уж и часто, по большей степени общаясь через служебные поручения. Павел в одночасье взвалил на старшего сына такое количество дел и обязанностей, что тот просто сгибался под грудой бумаг, поручений, и дел. Он всё чаще обращался к Алексею, как опытному администратору, за советами. Помогая Александру, он каждый раз получал такие горячие изъявления благодарности, что осмеливался даже и сам обращаться к нему с вопросами, кои касались прежде всего планов и настроений императора, относительно него самого. Александр всегда так же охотно отвечал, и оба, таким образом, хорошо способствовали друг для друга тому, чтобы предстать перед Павлом с выгоднейшей стороны. Иногда Александр даже делал ему небольшие подарки. Например, он был ужасно удивлён и позабавлен, узнав, что барон Аракчеев большой любитель… шоколада. И буквально через пару дней Алексей получил от него красиво упакованную коробку с дорогими сладостями и приложенной к ней запиской: «Пусть несколько сладких минут скрасят тебе трудность служебного бремени». Алексей, в жизни не получавший ничего подобного, тем более от мужчины, не знал даже, что и делать с таким даром. Хранить его, как рубашку, он, конечно же, не мог, а съесть всё сам как-то и постеснялся. Подумав, отправил половину шоколада матери. Конечно, назвать эти отношения дружбой можно было едва ли, но для Алексея, любые теперь проявление внимания и расположения со стороны наследника престола были бесценны сами по себе. Радость это длилась, впрочем, недолго. Как-то, направляясь с очередным докладом к императору, Аракчеев застал в приёмной Александра в компании его приятеля Адама Чарторыйского и генерал-адъютанта Котлубицкого, другого гатчинца и любимца Павла. Котлубицкого когда-то сам Аракчеев рекомендовал Павлу среди выпускников кадетского корпуса, и они были, если и не в дружеских отношениях, то вполне в приятельских. Александр и Котлубицкий стояли спиной к двери и вошедшего Аракчеева мог заметить только Чарторыйский, который ни взглядом, ни жестом не намекнул о его появлении друзьям. Котлубицкий в этот самый момент как раз говорил о том, сколь много зла делает комендант Петербурга, донося Павлу о мельчайших провинностях. — Да, вот из-за таких мерзавцев и солдафонов, как Аракчеев, страдает куча хороших людей… — донёсся до него голос Александра. В этот момент секретарь объявил, что Алексей Андреевич может пройти к императору. Алексей с самым спокойным выражением лица поднялся с дивана и прошёл к кабинету, почтительно кивнув всей компании. Он мимолётом отметил равно как довольную улыбку на губах Чарторыйского, так и покрывшееся красными пятнами лицо наследника. Он не понимал, что он чувствует. Обиду, гнев? Странно, но все чувства будто притупились. Вернее всего было бы сказать, что чувствовал он пустоту. И разочарование. Он доработал весь день, как полагается, разве только обратил внимание окружающих тем, что ни к кому более не придрался, не сделал ни одного замечания. Ночью спал он плохо и мучился головной болью. А на следующий день, прямо с утра, получил письмо от Александра, если не с прямыми извинениями, то с самыми горячими заверениями в дружбе. «Я так сожалею, друг мой, что ты стал свидетелем вчерашней сцены с Котлубицким! Я ночь не спал, представляя, сколь ужасного мнения ты должен быть теперь обо мне! Прошу тебя, не принимай на веру услышанное. Тебе известно моё отношение, ежели я скрываю его от всех прочих, то на то есть у меня веские причины. Если позволишь мне загладить то дурное впечатление, которое ты мог вчера обо мне получить, то сделаешь этим большое добро. Твой друг А. Алексей моментально сел и написал ответ. Прошу Ваше Высочество не утруждать себя объяснениями, кои вашей особе нет нужды давать человеку, вне зависимости от всех обстоятельств являющимся покорнейшим слугой Вашим. Когда он писал этот ответ, то сам до конца ещё не понимал, как будет вести себя с Александром. Как должно ему теперь правильно действовать? Александра, само собой, полученный ответ не удовлетворил, и когда они на следующий день встретились на плацу, вид у цесаревича был довольно виноватый. И неожиданно Алексей испытал радость, похожую на злорадство. Он совершенно ясно ощутил, чего хочет теперь. Он хочет, чтобы Александр им ДОРОЖИЛ. Чтобы страдал от сомнений — обижен он или нет? Чтобы чувствовал себя подлым злодеем, чтобы чувствовал себя виноватым. Очень скоро шанс ощутить своё превосходство представился. За неделю до вахтпарада, во время смотра войск, Павел остался крайне недоволен тем, как маршировал батальон Великого князя. — На вашем месте, Ваше Высочество, я бы уделял больше времени прямым вашим обязанностям по руководству и дисциплине вверенных вам войск… а не волочился за юбками и распивал вино в компании господина Чарторыйского, — язвительно заметил Павел сыну. Александр густо покраснел. Он и сам видел, что его офицеры допустили много ошибок, но несомненно больше всего его задел упрёк в лени и праздности. Всем было известно, что Великий князь ночами не спит, стараясь выполнить тот объём работы, что был ему поручен, в срок. — Надеюсь, что вы в состоянии что-то сделать с этим за оставшуюся неделю… Это никуда не годится! Алексей стоял поблизости и слышал этот разговор. Он дождался окончания смотра, и сам подошёл к Александру. Тот только что выговаривал, вернее, пытался сделать это командиру Семёновского полка. Надвигались сумерки, и начал накрапывать дождь, но Александр был так расстроен, что как будто не замечал плохой погоды. Увидев Аракчеева, он изобразил на лице совершеннейшее отчаянье. — Вот, Алексей Андреевич! Кажется, из меня совершенно никудышный начальник! — Ваше Высочество, позвольте дать совет бывалого человека… — Алексей отвёл его в сторону и намеренно встал так, чтобы загородить собой цесаревича от ветра. — Вы пытаетесь достучаться до них силой разума и убеждений, но для них Ваше доброе и уважительное обращение есть ни что иное как проявление слабости. Ради чего им стараться, если они и так уверены в Вашем расположении? — Что ты предлагаешь? Что я должен сделать? Бить, орать на них и угрожать? Как мой брат? Если бы даже я такое попробовал от меня бы это не было убедительно, — он повернулся и стал смотреть в сторону. — Я вижу одно: чтобы я не делал, отец остаётся мной недоволен. Ведь он придирается. — Александр Павлович, позвольте не согласиться. Государь равно требователен ко всем, но рискну предположить, что вам, как сыну, конечно, хотелось бы слышать прежде всего от отца, не государя, больше добрых слов… — вкрадчиво заметил Аракчеев. — Может быть, ты и прав. Я не понимаю его отношения ко мне, с учётом, того что я… — он осёкся. Ещё чуть-чуть и…что за признание сорвалось бы с его уст? «С учётом того, что я принёс ему присягу верности?» «С учётом того что я… уступил ему трон?» Александр, кажется, сам испугался того, что хотел сказать. Он отвернулся и пошёл прочь. Алексей нагнал его и остановил, положив руку на плечо. Теперь они стояли на плацу вдвоём. Стемнело. Порывы ветра бросали в лицо мелкие пригоршни дождя. Без шляпы, с намокшими волосами, повисшими сосульками вдоль лица Александр напоминал мокрого щенка. — Ваше Высочество, уверяю Вас, что император действует лишь из благих побуждений. — К тебе он относится с большей теплотой… но впрочем, ты заслуживаешь этого. — Если позволите, я помогу. Доверьте мне свой батальон на муштру. Думаю, за несколько дней мы поправим дело. На лице Александра отразилось волнение и удивление. Но всё же он сказал: — Ну что ты! Как могу я от тебя принять ещё такую помощь? Ты и так загружен сверх меры. Тем более я виноват перед тобой, — тихо произнёс он, опустив глаза. Последняя фраза была скорее намеренным кокетством. Алексей спокойно проглотил её и подыграл. — Много разве будет толку, если вы сейчас потратите время на них? Уверен, у вас ещё есть много важных дел. Для меня это будет совсем не сложно и только в радость. Вы знаете, что я люблю муштровать. — Меня смущает твоя помощь. Я не заслужил ее, — вздохнул Александр. — Ваше Высочество! Я остаюсь Вашим преданным и верным слугой и другом в независимости от Ваших чувств ко мне… — и добавил так же со вздохом. — Хоть Ваше осуждение и причиняет мне душевное страдание. — Поверь, мне очень стыдно за те мои слова! — Забудьте, как я забыл. К тому же вы озвучили лишь то, что говорят другие. Ну, я мерзавец и тиран, пожалуй, — Алексей улыбнулся. Александр этой его улыбкой был совершенно обескуражен. Аракчеев и правда улыбался очень редко, если не считать вежливых приветствий. А вот так не улыбался ему ещё ни разу. — Алексей Андреевич, то, что вы круты нравом, это… А в общем да, вы правы. Я просто согласился с Котлубицким. У меня ужасная особенность. Ради поддержания разговора, я могу ляпнуть глупость… мне за это часто доставалось от жены. — Так значит, Вы доверяете мне свой батальон на обучение? Александр так же улыбнулся и кивнул. Он сразу как-то воспрял духом. — Только заклинаю тебя, поосторожней с ними! — Александр приобнял его за плечи. — Семёновцы они такие знаешь… с характером и избалованы хорошим обращением. — Я каждый день буду вам писать с подробным докладом обо всём. А что касается поддержания разговора, я понимаю… — добавил Аракчеев, уже прощаясь. — И всё же если так подумать, эдак можно случайно согласиться с чем-нибудь таким, что попадёшь на неприятности. Он даже не подозревал, насколько его последние слова стали пророческими.