I. Чертополох.

В ГАТЧИНЕ

Когда Пётр Иванович Меллисино объявил Алексею, что Его Высочество, цесаревич Павел желает взять его на службу, и он уже дал на то свое согласие и одобрение, молодой человек вновь удивил его своей реакцией. — Пётр Иванович, вовек мне не забыть вашей доброты ко мне и участия! Нет слов, чтобы мне выразить признательность за такую протекцию! О большем я и мечтать не мог! — М-да… Я так чувствовал, что это по тебе, потому сразу и рекомендовал тебя ему как лучшего моего специалиста в артиллерийском деле… — с некоторым смущением произнес Меллисино. — Я ему так и сказал: «Алексей Андреевич ещё меня учить может!» Ты уж прости, что не известив тебя, дал сразу согласие, но право, не знаю кого ещё мог бы туда отправить… И Меллисино не лукавил, говоря, что не знал, кто бы ещё согласился на такое предприятие. Причина была проста: для большинства оказаться на службе в гатчинских войсках было бы сродни наказанию за преступление. Некоторые начальники даже грозили особо нерадивым офицерам и солдатам, пугая их как детей, мол, будешь нарушения какие иметь, отправишься к Великому князю в Гатчину, «на воспитание». Шутки шутками, а слухи об этом страшном месте передавались из уст в уста, но что интересно, как раз теми людьми, кто в Гатчине ни дня не бывал. И снова тут проявил себя особый характер Аракчеева — браться за дело, которого все прочие избегают. «Выбери путь самый трудный и на нём ты встретишь меньше соперников» — таким принципом он пользовался во всём. Люди избегают сложных заданий и нелёгких путей по своей лени и трусости. Но дела-то всё равно должны делаться и именно тот, кто без страха возьмется за них — тот и останется в выигрыше. Перед своим отъездом Аракчеев собрал все возможные сведения об устройстве Гатчины и пришёл в совершенный восторг — это действительно было то место, которому соответствовал и характер его и стремления. Удалённый от двора императрицы Великий князь Павел с удвоенной энергией занялся благоустройством той земли, которую получил в своё распоряжение, и добился там невероятных успехов. Последние несколько лет в Гатчине активно велось строительство, развивались мануфактуры, перестроился госпиталь, организованы бесплатные учебные заведения, где обучались все дети, проживающие в имении независимо от их сословий. Именно этот пункт произвёл на Алексея наибольшее впечатление. Кому как не ему знать, что такое бедность, и как тяжелы её оковы для того, кто рвётся в этой жизни иметь более, чем просто кусок хлеба? Кроме того, Павел выстроил и содержал за свой счёт сиротский дом, православную, католическую и лютеранскую церкви. Усовершенствовал местную полицию и пожарную часть, сделав жизнь в Гатчине настолько безопасной и благоустроенной, что туда стали сбегать крепостные крестьяне. Ещё не видя и не зная Павла, Алексей проникся к нему чувством самого искреннего восхищения, уже желал служить ему и служить лучше всех.

***

— Кто такой и куда едешь? — строгий голос караульного заставил остановиться. — Поручик Алексей Аракчеев. Прибыл по требованию Великого князя Павла Петровича, — столь же сухим и строгим тоном ответил Аракчеев. Караульный странно посмотрел на него, а потом как будто слегка улыбнулся. — На службу, стало быть, заступаешь? — Да. Артиллеристом. — Из кадетского корпуса? — Именно. Караульный обменялся кивками ещё с двумя офицерами и открыл ворота. Сделав шаг вперёд, Алексей обернулся и посмотрел на покрытую пылью дорогу, оставшуюся за спиной. Необъяснимое ощущение некой перейдённой черты охватило его, и сердце забилось часто и сильно. Он прибыл в Гатчину и чувствовал, здесь, именно здесь решится его судьба.

***

Первый месяц пребывания в Гатчине Великий князь совсем как будто не замечал нового офицера. Меж тем сам Алексей неусыпно наблюдал за Павлом, как всегда работая на опережение. Он интенсивно занимался с артиллеристами, ходил на разводы и вахтпарады, постоянно попадался Павлу на глаза, но не удостаивался и пары слов, не то что похвалы. И всё же нет-нет, а Алексей улавливал, чувствовал почти что затылком внимательные взгляды, которые цесаревич бросал в его сторону время от времени. Эта наблюдательность стала результатом всё той же жизни в кадетском корпусе — когда в любой момент из-за угла на тебя могли напасть, подставить подножку или толкнуть. И вот спустя полтора месяца наконец-то свершилось. В этот день производились стрельбы из орудий. И поручик Аракчеев стрелял настолько успешно, что Павел прямо в поле объявил ему, что он завоевал его благорасположение. К вечеру Аракчеев был назначен командиром артиллерийской роты и возведён в чин бомбардир-капитана. Менее чем через год — майором артиллерии и подполковником армии. Весь этот год Алексей проявлял такое усердие, что смог поразить даже такого привередливого и придирчивого человека как князь Павел. Да, пару раз и на Алексея обрушивались гневные тирады, но чувствовалось в них скорее отеческое негодование — Павел проникся к Аракчееву симпатией. И симпатией искренней. Он видел в своём подопечном то, что не видел в других — такое глубочайшее, страстное рвение, такое старание и желание сделать всё хорошо, сделать идеально и доставить ему, Великому князю, тем самым радость, что это совершенно его обезоруживало. Их двоих многое объединяло, например, непонимание и неприязнь окружающих. Не избалованные любовью своего окружения они оба особенно ценили каждого, кто проявлял по отношению к ним порядочность и преданность в чувствах. Самое удивительное, что такое рвение не выглядело подобострастным угодничеством. Алексей так же искренне превратил Великого князя в своего кумира, как превращал всякого, кто делал ему добро и ему покровительствовал. Как-то после очередного вахтпарада Павел так восхитился муштрой его батальона, что едва не прослезился от восторга и заявил, что приглашает его к себе на обед. Кажется, никогда в жизни Алексей не готовился с такой тщательностью к визиту в гости. По несколько раз проверял исправность одежды и всё ему казалось, что недостаточно его мундир чист, что тут вот ниточка вытянулась, а тут вот локти как будто поистёрлись и сапоги блестят недостаточно. При том, что большинство военных ненавидели свои мундиры на «прусский манер» по причине их ужасного неудобства, Алексей придавал аккуратности в одежде огромное значение и это была ещё одна деталь, за которую он так полюбился Великому князю. Он, кажется, мог бы носить наждачную робу и к ней бы привык, если б потребовалось. Он так переживал, что дважды возвращался, забыв от волнений то перчатки, то шляпу-треуголку и чуть с ума не сошёл, когда понял, что едва не опаздывает к обеду. А опоздания к Его Высочеству было, как известно, смерти подобно. Он успел минута в минуту. Павел встретил его лично, в прекрасном настроении, обнял и расцеловал в обе щеки. Тут-то и пригодились манеры, усвоенные во времена пребывания в доме Салтыковых. Алексей, не взирая на радушный и тёплый приём, держал себя сдержанно, ни на шаг не отступая от этикета, придерживаясь правила: если сомневаешься, что сказать, то промолчи вовсе и сам вопросов не задавай. Он был уверен, что своим приёмом и обхождением Павел устраивает ему очередную проверку — то что, его пригласили за господский стол, ещё ничего не значит. Павел ввёл молодого человека в гостиную и Алексей обнаружил, к своему ужасу, что за столом помимо Великой княгини сидит ещё несколько человек. Больше народу — значит больше разговоров, вопросов. Он предпочёл бы отобедать с Павлом и его супругой в узком кругу и, так сказать, обвыкнуться. — Вот, рекомендую, мой лучший офицер. Майор Алексей Андреевич Аракчеев! — И добавил уже обращаясь к нему, — мою супругу вы уже знаете. А это мои старшие сыновья. Александр и Константин. Один из молодых людей повернулся к нему лицом и Алексею понадобилось всё его самообладание, чтобы не перемениться в лице. Светлые волосы, нежные, правильные черты лица, — на несколько мгновений ему почудилось, что он видит перед собой Никифора Корсакова. Он услышал голос Павла. — Мой старший сын — Александр. — Здравствуйте, — молодой человек вежливо улыбнулся. И Алексей кланялся и здоровался. Мираж развеялся, но впечатление осталось. Юному князю Александру Павловичу не так давно минуло семнадцать лет, но он казался моложе. В его облике не было ничего от отца, при этом он удивительно походил на свою мать, княгиню Марию, очаровывающей, мягкой, какой-то очень располагающей к себе внешностью. Даже звучание его голоса, произносящего приветствие, показалось Алексею по-женски мелодичным и тихим. В противоположность ему младший брат Константин был почти копией Павла, а резкость манер и некоторая уже проявившаяся жёсткость во взгляде это сходство только усиливала. Появление Алексея не произвело на членов семьи, кажется, никакого впечатления. Все вежливо улыбнулись ему и ближайшие полчаса один только Павел проявлял к нему самый живой интерес и внимание. Алексей отметил давно, что чем более Великий князь видит по отношению к себе почтительности, даже боязни, тем более ласковым и добрым становится, из грозного командира превращаясь в заботливого отца многочисленного семейства. Алексей и правда не видел Павла ещё в семейном кругу и был удивлён его добродушием и обаятельностью. В эти минуты трудно было представить, что в другое время его вообще можно было бояться. Павел спрашивал о семье, учёбе в кадетском корпусе и явно был доволен полученными ответами. — Мне всегда нравились люди, которые, как ты, были привержены цели. И очень хорошо, что ты не забываешь семью, свои корни! Твои родители, несомненно, гордятся тобой! Напомни мне в ближайшее время предоставить тебе отпуск, чтобы ты мог съездить и проведать их… Алексей отвечал, а мысли, а иногда и взгляды его меж тем волей-неволей возвращались к царевичу, который большую часть их разговора очень скромно сидел и рассматривал свои ногти. Невероятное внешнее сходство отбросило Алексея в пучину воспоминаний из прошлого, он как будто бы был снова одиннадцатилетним мальчиком, сражённым восторгом при виде юного кадета. Старший сын Павла показался ему робким, застенчивым и даже лишённым энергии. Таким он всегда будет оставаться рядом с отцом и годы спустя. От того, Алексей позже будет так удивлен, увидев его в несемейном кругу, где Александр предстанет совсем в ином свете. Но это будет потом. После обеда перешли в гостиную, чтобы пить кофе и чай. Павел оставил подле себя тогда почему-то именно Александра, а Константин куда-то ушёл. Они втроём сидели в креслах, Великий князь угощал Алексея кларетом, от которого в голове появилась лёгкость. Почти никогда не употребляющий спиртного, Алексей не захмелел, конечно, с одной рюмки, но так разомлел и пригрелся, что едва не заснул. Он вкусно поел, ему было тепло, он сидел в мягком кресле возле камина, а за окном шёл дождь. Рядом с ним сидел сам наследник престола! Они мирно беседовали, причём Великий князь как будто намеренно не затрагивал в разговоре тех тем, в которых Алексей мог бы проявить невежество или недостаток образования. Напротив, он как будто старался приободрить своего гостя и поддержать, ведя нить разговора самостоятельно. И его было интересно слушать. Всегда, когда Великий князь был в спокойном, добром расположении духа, находиться рядом с ним было очень приятно. В самом взгляде Павла было в этот момент что-то столь доброе, столь родное, что Алексей ощутил себя как будто бы был дома. Он был совершенно счастлив. Наконец, настало время откланяться. — Саша, проводи Алексея Андреевича, — попросил тогда Павел. Молодой человек послушно встал, и они вышли из комнаты. Оба молчали. Уже у самой двери Александр посмотрел ему в глаза и улыбнулся. И Алексей понял, что унаследовал тот от отца. Улыбку. Такую же добрую, ласковую, словно ею он обнимал человека. В тот момент он ещё не думал, что и улыбка, даже такая, может быть обманчивой. Но чувствовал, что юный князь улыбался ему вполне искренне. — Приходите ещё, Алексей Андреевич, будем рады. И пожал ему руку. Алексей толкнул дверь, надел шляпу и вышел под дождь. — Алексей Андреевич! Вы забыли… — Александр выбежал за ним. — Вот, перчатки. Аракчеев поблагодарил, поклонился и пошёл прочь. Такой была их первая встреча. После этого он часто виделся с Александром, имел возможность его наблюдать, но чувствовал к нему скорее неприязнь, чем симпатию. Улыбчивый, всегда вежливый, мягкий в обхождении Александр словно олицетворял для Алексея обманку из его детства, когда ты ещё искренне веришь, что люди должны и внутри быть так хороши как снаружи. Разбившиеся иллюзии юности не подлежали восстановлению, поэтому очарование, которому он поддался в тот день, не продлилось и дольше оного. За три года службы у Павла Алексей получил должность командира артиллерии, занимался обучением офицеров и выполнял функции коменданта Гатчины. Уже на исходе 96 года доверие Павла возросло настолько, что он по его личному поручению занимался разработкой новых стандартов для артиллерии и вёл даже специальную тетрадь, в которую заносил списки чинов, суммы содержания каждого из них, таблицы стрельб и размеры орудий. Павел поручал ему разработку самых разных инструкций, образцов обмундированиях и снаряжения для армии. Именно здесь, в Гатчине, он впервые по-настоящему начал осваивать основы управления сложными административными процессами. Когда знаний не хватало, он садился за книги. Несмотря на то, что читал Алексей в основном военную литературу и практически совсем не читал художественную, он был гораздо лучше образован, чем думали в его окружении. Алексей намеренно не стремился щеголять своими познаниями в культуре. Он сплошь и рядом видел тех, кто только и делал, что читал, а после обсуждал прочитанные книги, ходил по театрам и при этом был бесполезен и глуп как пробка. Книги Аракчеев использовал как инструмент для получения знаний, а не источник удовольствия. Читать, разбираться в искусстве и литературе, чтобы уметь поддержать разговор в высшем обществе было модно. Но Алексея не интересовала мода. Его интересовала польза. Пока прочие занимались философиями и говорили о высоком, он работал. Как-то раз он умудрился за один день столкнуться с Александром на учениях, на разводе, за обедом у Павла, в библиотеке и на параде. — Вы вообще спите когда-нибудь, Алексей Андреевич? — с лёгкой иронией в голосе спросил царевич. Алексей ответил что-то невразумительное и в тот момент ощутил явственно возрастающее раздражение. Он смотрел на Александра в новеньком мундире, всего такого чистенького, сытого, хорошо выспавшегося, в парике, с которого, кажется, даже пудра никогда не осыпалась. Тогда он вёл беззаботную жизнь любимого внука императрицы и имел очень абстрактные понятия о том, что такое бедность и на что она вынуждает. Александр не знает да и никогда не узнаёт, что значит иметь один единственный мундир и одни лосиные панталоны. Что значит снимать их и белить каждую ночь, а потом мокрые надевать каждое утро летом и зимой, и сдерживать слёзы на морозе, когда они примерзают к тебе заживо. Что такое ездить ночами работать в Петербург, чтобы проводить занятия в кадетском корпусе и тратить на одну дорогу три четверти того, что там заработал. При том, что и так половину от своего жалования Алексей отправлял родителям. Он мог попросить у Павла о повышении жалования или о выдаче разовой суммы и был уверен — тот бы ему не отказал. Но он намеренно этого не делал. Он ждал. Чего? В тот момент ничто не могло быть ему гарантией будущих успехов. О положении Павла при дворе старой императрицы было хорошо известно всем. Тем не менее, какое-то загадочное чувство подсказывало Алексею, что ожидание награды не заставит себя долго ждать. Что касается Александра, тот умел нравиться по самой своей природе, не прилагая к тому особых усилий, но в случае с Павлом его природное очарование от чего-то совсем не срабатывало, что, по-видимому, сильно огорчало молодого человека, который из кожи вон лез, чтобы заслужить его похвалу. Нельзя было сказать, что Павел в ту пору относился к сыну плохо. Алексей мог бы засвидетельствовать скорее обратное — последние пару лет его службы в Гатчине отец и Александр как будто бы сознательно шли на сближение. Причина была ясна — Екатерина старела. О её намерениях передать трон внуку ходили достаточно активные слухи, но Алексей, зная его в ту пору (да и любой, кто его знал), мог бы сказать, что Александр ни с какой стороны не чувствовал в себе готовности принять на себя управление государством. Тем более при живом и гораздо более опытном и энергичном отце. Нежелание принимать волю императрицы было совершенно естественным — Александр был слишком молод, робок, ленив, и беззаботен в ту пору, чтобы мысль о престолонаследии не приводила его в ужас. Речь тут не шла ни о каком благородстве, чувстве долга сына перед отцом — Александр не хотел править, потому что это было не в его характере. Вероятно, рано познавший благополучие, избалованный бабкой он в те годы был практически лишён какого-либо честолюбия. Зачем мечтать о большем, если у тебя и так есть всё необходимое? Тем более с учётом того хаоса, что царил в системе государственного управления, можно было бы только представить, какое наследие императрица собиралась оставить своему внуку. Алексей наблюдал за происходящим со стороны, прямо не участвуя ни в опасных разговорах, ни в сплетнях. Зато он хорошо умел слушать и слышать. В отличие от того же Александра, который в силу некоторой тугоухости иной раз говорил несколько громче обычного. Он слышал, как Александр, к примеру, в частных разговорах с братом или знакомыми, называет императрицу «старухой», жалуется на царящий при дворе «беспредел» и вообще выражается довольно неосторожно и резко по поводу самого устройства всех дел. В этом, безусловно, чувствовался ещё юношеский максимализм. Не познающий пока серьёзной работы, царевич только и делал, что рассуждал, при этом будучи в Гатчине, всегда во всём соглашаясь с отцом. Они часто пересекались на учениях, парадах, и Александр всегда восхищался тем, как вышколен его батальон или мог сказать ещё пару ничего не значащих фраз. И всегда он был неизменно доброжелателен, вежлив, за всё время, что Алексей его наблюдал, тот ни разу не повысил голоса на своих подчиненных. Сам Алексей с наследником был подчёркнуто почтителен, но не более того. Он не видел в этом мальчишке ничего, за что мог бы его уважать, но и поводов не любить его у него так же как будто бы не было. Как-то раз к нему пришли и объявили, что Великий князь срочно желает его видеть. Алексей немедленно отправился во дворец. Павел и Александр вместе выходили из кабинета и не сразу его заметили. Великий князь имел вид торжественный и загадочный и держал руку на плече сына, который ростом уже был выше его. — Так ты ещё не писал ей ничего в ответ? — Нет, но сегодня же напишу. Или, если хотите, вы напишите, я перепишу своей рукой. — Ну этого ещё не хватало! Сам напишешь, как считаешь нужным… Тут они, наконец, заметили Аракчеева и замолкли. — Алексей Андреевич, пройдите со мной в кабинет. Они втроём зашли к Павлу. Дальнейшая сцена навсегда отложилась в памяти Аракчеева. Прежде всего потому, что он в принципе не мог вообразить себе её возможность не иначе как в каком-то сне. — В свете последних событий, мой сын Александр сам выразил желание принести мне присягу, как будущему императору. Но дабы событие это утвердилось не только между нами и нашей совестью, я хочу, чтобы ты выступил в качестве свидетеля. Я знаю твою кристальную честность и неподкупность, Алексей Андреевич, и знаю, что ты не солжешь, ежели однажды… тебе надо будет свидетельствовать. Стоящий рядом Александр кивнул. — Я готов оказать вам любую услугу, только бы она была в моих силах, Ваше Высочество. Действительно, кто как ни Аракчеев был более чем заинтересован в том, чтобы будущим императором стал его покровитель? Павел снял с полки Евангелие. Кажется, и он, и его сын не совсем понимали как должна будет выглядеть эта присяга в такой обстановке. Но по итогу Александр просто встал на колено, положил правую руку на Евангелие и произнес клятву, где обещал быть преданным и верным подданным своему отцу и государю императору Павлу, при этом обратившись к нему на «Ваше Величество». «А ведь императрица еще жива…» — подумалось Аракчееву. Потом Александр поцеловал руку Павлу и тот, явно сбросив с плеч немалый груз, обнял его. Эта трогательная сцена тем не менее оставила какой-то странный осадок как у Алексея, так и у отца и сына. Было в ней что-то неестественное, тягостное. Что-то неправильное. «Если Александр сам предложил принести присягу отцу, стало быть знает, что тот ему не до конца доверяет, но они оба явно знают больше, чем можно подумать…» — Надеюсь, Вам не надо объяснять, что всё увиденное должно оставаться лишь между нами троими? — произнес Павел. — Алексей Андреевич, дай-то Бог, чтобы тебе никогда не пришлось открывать своего рта и свидетельствовать, что мой сын давал мне присягу быть верным и преданным. — Не сомневаюсь, что в том никогда не будет необходимости. Спустя ровно два месяца, в июле 1796 года, скончался отец Алексея Андрей Андреевич Аракчеев, не дожив всего три месяца до самого невероятного карьерного взлёта своего старшего сына. Ведь уже в ноябре того же года скоропостижно умерла Екатерина II. На престол взошёл его благодетель Павел Петрович.