I. Чертополох.

ВПЕРВЫЕ

Алексей сидел в приемной, у кабинета Павла, и от нечего делать смотрел в окно. Последние несколько дней в Зимнем дворце все ходили на цыпочках — император был в ужасном настроении. Алексей прислушивался. В кабинете явно кто-то был второй. Голос Павла звучал всё громче и в конце до слуха Алексея долетели несколько фраз. «Это твоя жена! Почему я должен…» «…он тебе нанёс оскорбление, а ты умоляешь…» «…только выслать? Что ты за размазня?!» — последняя реплика прозвучала отчётливо и громко так, что даже секретарь оторвался от бумаг и посмотрел на дверь. Через мгновение она открылась и из кабинета вышел Александр. Лицо молодого человека покрывали красные пятна. Увидев Алексея, он молча кивнул, и произнёс чуть хрипло: «Он ожидает». Алексей вошёл в кабинет. Павел сидел за столом, облокотившись на стол и закрыв лицо руками. Увидев Аракчеева, он заговорил с ним так холодно, как никогда не говорил. — Я крайне удивлён и огорчён, что мои надежды в отношении Вас, Алексей Андреевич, были напрасными. Вам известно, что я всегда высоко ценил Ваши способности и Вашу работу, и даже Ваше… излишнее рвение до определённого момента. Уж поверьте, что кому как ни мне ЗНАТЬ, до чего могут довести эти люди… И мне же с моей горячностью не раз приходилось упрекать себя за несдержанность и сожалеть о ней. Но ДАЖЕ Я себе такого не позволяю… — его голос возвысился. — Бить офицеров по лицу, вырывать усы! — Вырывать усы? Ваше Величество! — воскликнул Аракчеев. — В жизни такого не творил над людьми! Пусть придёт тот человек, которого я драл за усы и… — Он не докончил. Павел резко встал, вышел из-за стола держа в руке листок бумаги. — Алексей Андреевич! Мне известны Ваши методы! — закричал Павел. — Ваша жестокость в обращении до этого момента могла быть оправдана результатами Вашей работы, но я не могу держать на службе человека, который доводит своих подчиненных до самоубийства! Это преступление! Читайте! — он швырнул ему лист бумаги. Алексей развернул бумагу. Это была короткая записка, всего из трёх строчек: «Я приходил, чтобы стреляться, но не застал вас. Только смерть может смыть пятно от нанесённого вами оскорбления. Вы трус, мерзавец и подлец. А. Лен.» Алексей вернул записку Павлу. Он был взволнован. — Ваше Величество! Я желал бы объясниться и оправдать себя в ваших глазах. Но сделать это мне нелегко… ведь знать бы мне ещё. Кто этот — господин Лен? Павел озадаченно посмотрел на него, явно не ожидавший такого ответа. Он кратко пересказал ему, что Александр Лен — подполковник лейб-гвардии Семёновского полка застрелился позавчера на рассвете в своей комнате, после того как он, Аракчеев публично унизил его, дав пощёчину и оскорбив бранными словами. Что он приходил к нему с двумя пистолетами, но не застав, вернулся к себе и застрелился, оставив предсмертную записку. — Я бы не поверил, что такое возможно, если бы не то количество жалоб, что поступает на Вас последние три месяца. Свидетелей Вашего поведения достаточно. Алексей посмотрел на текст записки, потом на Павла, а потом вдруг рухнул на колени. — Государь, если я виноват в смерти этого человека, я готов понести какое скажете наказание! Но молю Вас дать мне слово и попытаться объяснить это недоразумение! Я действительно дал пощёчину одному из офицеров, но клянусь, что этот малый жив-здоров и сегодня вышел на работу! Что до самоубийцы… Я не знаю, кто такой этот подполковник Лен, которого я якобы обидел! Я вижу только, что из этой записки непонятно, кто адресат её! Где здесь моё имя? Ваше Величество! Я чувствовал, что это заговор моих врагов и если я и виноват в сей истории, то совсем не так как это Вам представили! — Пощёчину давал? — Давал. Но не подполковнику, а адъютанту Фейсбадену. И на то причина у меня была. Сознаюсь, что был неправ, но не сдержался, услышав, какие разговоры тот ведёт о… — он запнулся и опустил глаза. — О делах семейных Вашего Величества. Я такого не терплю и ненавижу сплетников, которые везде нос суют свой. При этих его словах Павел переменился в лице совершенно, указал на стул со словами «Садись и всё рассказывай. Всё!». Сообразив, что по-прежнему стоит на коленях, Алексей встал и с облегчением сел на стул. Он начал с того, что один из «друзей» предупредил его около двух недель назад, что против него готовится провокация, которую организуют семёновцы и преображенцы, недовольные его строгостью и тем, что он, не взирая на славу и известность их батальонов, с них взыскивает как и со всех других. Что не даёт никому поблажек, не взирая на чин и послужной список. — Я могу предположить имена этих людей мной особо недовольных, но у меня нет доказательств, а обвинять без них не в моих правилах. Я, признаться, часто на них ору, но как тут быть, ежели они все притворяются глухими, когда дело доходит до работы? А с Фейсбаденом вот что вышло. После учений он как обычно зашёл проведать свою свиту при квартирмейстерском штабе в Зимнем дворце. Распорядок был такой. К семи утра офицеры должны были быть на рабочем месте, до полудня шла работа, ровно в полдень он на два часа отпускал всех по домам отобедать и отдохнуть и далее с двух до семи часов работа продолжалась. Так вот, в тот день он был с утра на учениях, и в штаб явился как раз к четырнадцати часам. Там он застал двух штаб-офицеров и адъютанта Фейсбадена, которые сидели на столах, курили и вели «неподобающий разговор». — Что за разговор они вели? — спросил Павел. — Фейсбаден, будучи при Семёновском полку, обсуждал ходившую там сплетню относительно Великого князя Александра Павловича и его супруги. А именно касательно рождения ребёнка и того, что Великий князь как будто бы и не расстроен этой историей. — Хватит, — Павел побледнел. — Я понял, о чём шла речь. И что ты сделал? — Вам известно, что я почитаю себя другом и верным подданным Его Высочества и подобный разговор возмутил меня до глубины души. Я подошёл и дал пощёчину Фейсбадену, а двух штаб-офицеров отправил под арест за нарушение распорядка. Курили в рабочее время в комнатах, высказывались оскорбительно, сидели на столах. Что до Лена, то я его в глаза не видел. Да и ей Богу, Ваше Величество… Подполковнику из-за меня стреляться? Он мог подать бы рапорт, в конце концов. Так что вот… История была, а подполковник нет. Павел задумчиво выслушал его и было видно, что гнев его утих. — Иди пока. Разберёмся. Через два дня Павел вновь вызвал его к себе и был очень взволнован. Он сказал, что получил дополнительные сведения, и обнаружились странности в этом деле. Действительно был застрелившийся человек, семёновец, по фамилии Лен. Но вот что удивительно, утверждали, что умерший был почётный кавалер ордена Святого Георгия, который, как известно, даётся за особые заслуги. Так вот, в списках награждённых подполковник Лен не значится. — А значится, подполковник Лен, — добавил Павел. — И по возрасту он лет на десять старше чем тот, что застрелился. И тот не подполковник, а лейтенант. Так вот этот Лен, судя по всему, в прошлом приятель и близкий друг Фейсбадена. Что за история с самоубийством — непонятно. Но выяснилось, что этот Лен и Фейсбаден были как будто в ссоре. Про умершего ещё узнал я, что он был слаб здоровьем, чувствительный по натуре человек и действительно страдал более других от строгости Ваших порядков. И даже по этой причине хотел чуть ли не уволиться из своего полка, о чём все знали. Похоже, Алексей Андреевич, что вы сумели нажить себе немало врагов, раз столько людей сразу подтверждают, что в тот день в штабе Вами был бит не Фейсбаден, а Лен. Могли Вы их перепутать? — Не мог, Ваше Величество. Фейсбаден — адъютант. Он по части делопроизводства. А Лена я не помню. Может, в полку такой и был. — В такой ситуации я в затруднении как поступить. Оставить всё как есть я не могу. Народ возмущён. Свидетельствуют против Вас. Но ряд несостыковок в этой истории не даёт мне права Вас, Алексей Андреевич, строго наказать. И вот, что я решил. Я отправляю Вас в отставку… — В отставку? — в отчаянье воскликнул Аракчеев. — До излечения. По состоянию здоровья. С освобождения от должности квартирмейстера. Поправите и нервы, и здоровье. И тут всё поутихнет. Вам будет, чем заняться. Езжайте в Грузино. Когда Алексей вышел из кабинета императора, то на лестнице встретил Александра. Он хотел что-то сказать, но тот его опередил. Слегка держа за локоть тихо произнёс: — Алексей Андреевич! Я напишу тебе чуть позже. Прощай. Аракчеев проводил его взглядом. Так значит, цесаревич всё-таки нашёл способ его отблагодарить.

***

В Грузино Аракчеев не поехал. Вместо этого он отправился в село Гарусово, к матери. Елизавета Андреевна так радовалась приезду любимого сына, что радость её даже скрасила Алексею печаль из-за своей отставки. Первый месяц он действительно был счастлив быть дома, но сельская жизнь надоедала быстро, сидеть без дела и как отец часами смотреть в окно он не умел. Он взялся было помогать матери по хозяйству, суетился, что-то чинил, колол дрова, ремонтировал крышу, убирал сено к осени. — Ты, Алёша, как будто куда-то спешишь, — сказала ему мать. — Будто за тобой кто-то гонится. Хуже всего была неизвестность. Как долго ему быть в отпуске? Что если за это время его противники настроят императора окончательно против него? Мысль о том, что он может так и остаться в отставке насовсем приводила его в такой ужас, что еле себя сдерживал, чтобы не написать Александру с просьбой замолвить за него словечко. Ещё изводила скука. Привыкший к постоянной изнурительной работе, он терялся, когда уже после полудня был свободен до вечера. В конце концов, спустя месяц пребывания в Гарусово, он решился поехать в Грузино и заняться строительством дома. Причина, по которой он не поехал туда сразу была только одна — бедное прошлое, унижения проросли в нём глубокими корнями, — заработав всё сам, он не чувствовал себя дворянином, который ПО ПРАВУ РОЖДЕНИЯ имеет привилегии. И в глубине души боялся, что земли эти отнимут так же легко и внезапно как их подарили. Он уже почти уговорил себя ехать, как за день до поездки в дом вбежал взволнованный камердинер с криком «Барин, к Вам из Петербурга!» Первой радостной мыслью было: за ним приехали от императора Павла! Каково же было его удивление, когда, выйдя за ворота, он увидел слезающего с лошади Александра. — Ваше Высочество! Вы?! — он бросился к нему, чтобы помочь. Александр обнял его и дружески похлопал по спине. — Проезжал мимо Вышнего Волочка по служебным делам и понял, что не могу не заехать к моему другу. Как ты? — Слава Богу, хорошо. На природе, в родных стенах, сами знаете, нет лучшего лекарства для русского человека, чем дом. Александр обнял его за плечи, и они пошли к дому. Алексей испытывал странное разочарование — он понял, что причина визита цесаревича никак не связана с его возможным возвращением в Петербург. Но тогда в чём причина? Ни за что он не поверит, что тот заехал к нему потому, что соскучился! Ему хотелось напрямую спросить, какую роль Александр сыграл в истории с Леном, но он не решался. Он смотрел на Александра, на его запорошённый пылью мундир, синяки под глазами. За эти полтора года он похудел и как-то повзрослел. — Ваше Высочество, вам бы с дороги отдохнуть… Не откажете в приглашении посетить нас? И матушка будет счастлива. Александр, явно уставший, кивнул. Елизавета Андреевна, услышав, что из Петербурга к сыну прибыл сам наследник престола, охнула и, схватившись за голову, бросилась отдавать распоряжения прислуге. Александру предстояло оценить гостеприимство Аракчеевых — буквально в считанные минуты в доме был накрыт стол, поставлен самовар, из погреба появились личные соленья Елизаветы Андреевны: огурцы, маринованные грибы, копчёное мясо, сало. Кухарка носилась туда-сюда, ставя тесто для пирога, разжигая печь. — Ну что же ты, Алёша, не сказал, что мы ждём таких гостей! — упрекала женщина сына. — Теперь вот по скромному. Знали бы, хоть поросёнка зарезали… — Не надо никого ради меня резать! — испугался Александр. — Это вы простите, что без предупреждения. Не нужно ничего. — Александр Павлович большой скромности человек, — улыбался Алексей. Алексей помнил тот день, когда впервые был приглашён на обед Павлом. Как дрожали у него колени, как колотилось сердце и как пропустило оно удар, когда увидел он Александра и показалось, что видит он Никифора Корсакова. Как сидели они в гостиной, пили кофе с песочным печеньем и маленькими пирожными из хрустальных вазочек. Теперь он принимает Александра. И как много счастья ему доставляло видеть его удивленное, довольное лицо. Пока накрывали на стол, они вышли во двор, и Алексей помог ему умыться. Тот стоял, склонившись над тазом, и Алексей лил на руки ему воду из кувшина. Из курятника, как назло, выбежало и стало бегать по двору несколько кур. И Алексею почему-то стало неловко и стыдно, как будто бы в этих курицах было что-то неприличное и бегать им тут, в присутствии цесаревича, было недопустимо. Он едва сдерживался, чтобы не начать извиняться ещё и за тот шум, который они подали. Только что и сказал недовольно: — Вот ведь раскричались… ну, курицы. Что с них взять?.. И всё же, когда они вернулись в дом, не удержался и мягко попенял матери, зачем, мол, матушка, ваши курицы тут бегают? Нельзя ли их как-нибудь убрать и запереть? А вот за угощение Алексей не переживал, их кухарка была лучшей во всей округе и когда к поспевшему самовару принесли тёплый, ароматный, только что из печки яблочный пирог, а к нему взбитые сливки, Александр обречённо произнёс: «Ты смерти моей хочешь?» И вдобавок моей лошади. Ведь даже, если я после этого обеда на неё смогу залезть, то она же бедная рухнет подо мной. — Так поберегите лошадь. Оставайтесь до утра. Выспитесь, а утром матушка угостит вас кабачковыми оладьями. Александр тяжело вздохнул, взял чашку с чаем, поднёс к носу и медленно вдохнул. — Какой аромат… что это? — Это иван-чай. Купаж из трав. Смородиновый лист, липа… Александр закрыл глаза, отпил и произнёс с каким-то тихим блаженством. — Я остаюсь до завтра… После обеда Алексей предложил цесаревичу, который начал зевать, поспать часок другой и уложил его в своей комнате. Александр, совершенно разморённый, расслабленный, ещё и чаем с наливками посопротивлялся для виду и согласился. Только пошутил, когда Алексей ещё поверх одеяла, накрывал его шерстяным пледом. — Матушка Алексей Андреевич, ну это уже и правда лишнее, — а потом добавил уже вполне серьезно, — какой ты заботливый… — Так ведь я дома, — просто ответил Алексей. — А я? Я разве дома? — пробормотал Александр и заснул. Когда спустя два часа он проснулся, то решил прогуляться. Было около семи часов вечера, но ещё довольно светло. Алексей отвёл его на Удомельское озеро, где купался в детстве, показал небольшую церквушку и за ней маленькое кладбище. Там они некоторое время стояли возле аккуратно убранного маленького надгробия. Алексей рассказал, что здесь похоронен дьячок, учивший его грамоте в детстве. Раскинувшееся вдоль леса золотисто-зелёным полотном поле удивительно красиво гармонировало с бледно-лиловым цветом вечернего неба. Был конец августа. Уже закончился сенокос. Лето в этом году выдалось тёплым и дождливым, травы наросло много. И ещё особенно много было цветов — одуванчики, лютики, колокольчики, незабудки. От влажной, напоенной влагой и ещё не остывшей почвы шёл дивный аромат. Александр вдруг свернул с тропинки и пошёл по траве. Несколько ещё не убранных стогов сена аккуратными холмиками высились впереди. Дойдя до одного из них, Александр опустился на колени и лёг прямо в стог, на спину, раскинув руки и закрыв глаза. Алексей присел рядом. — Хорошо тут. Тихо так и спокойно, — произнёс Александр. Он нащупал и сорвал цветок с тёмно-малиновым мохнатым соцветием и жёстким, шершавым стеблем. Не рассчитав, поцарапал ладонь. — Ой! Вот первый же и не выдернешь. — Чертополох. Его с корнем драть надо. Так не обломать, только руки пораните. Александр, чуть прищурившись, поднял голову и посмотрел на него. Потом сорвал ещё один и показал ему. — А это что? — Окопник, вроде как. — Погоди-ка… — Александр встал и куда-то побежал. Было видно, как он срывает какую-то траву. Через минуту прибежал обратно, держа в руках пучок травы. — А это? — Василёк. — А это? — Цикорий. А это ромашка аптекарская. — Ну это я знаю, — Александр покрутил в руках стебелёк. — Ты разбираешься в цветах? Вот никогда бы не подумал. — Ну и с шоколадом я вас тоже удивил. А цветы… так да. Вообще растения люблю. Надеюсь, в Грузино через несколько лет уже будет сад. — Да, а ты полон сюрпризов, — вздохнул Александр. Они сидели так, прямо на траве ещё какое-то время. Александр сорвал метёлочку и задумчиво покусывал её, опираясь локтями на колени и смотря вдаль. Пейзаж и правда действовал умиротворяюще. Ветер совсем стих. Зато из-за горизонта выглянула мрачная серая туча. Вдалеке громыхнуло. Они встали и отправились в обратный путь. Александр будто о чём-то напряжённо думал. У Алексея было ощущение, что тот с самого начала что-то хочет ему сказать, но никак не решается. Поднявшийся ветер пригибал траву, и скоро его порывы стали такими сильными, что зашумел лес. — Мы идём, а туча летит, — произнёс Александр. С неба упали первые капли дождя. До дома оставалось идти чуть меньше километра, но Алексей понял, что они не успеют. — В конюшне можем переждать. Тут метров триста. Резко потемнело. Свернувшая молния прорезала небосвод такой ослепительной вспышкой, что они невольно остановились и посмотрели в небо. — Мне нравится гроза. В ней что-то такое свободное и величественное. А я давно её не видел, разве как что из окна. — Идемте, Ваше Высочество. Гроза грозой, а промокнуть совсем не хочется. Они добежали до конюшни и едва зашли внутрь, как с неба сплошной стеной хлынул ливень. Алексей крепко закрыл двери. Внутри было темно и пахло навозом. Стоявшие за перегородкой, две лошади глухо заржали, почувствовав присутствие человека. Александр сразу же отошёл погладить свою. Алексей подошёл к куче сена в углу, разбросал его равномерней, так чтобы сухая трава была снаружи. Гроза разыгралась не на шутку. Свет от вспышек молний проникал сквозь щели в конюшне, раскаты грома сотрясали стены, и бедные лошади испуганно ржали, перестукивая копытами после очередного удара грома. Ливень барабанил по крыше, как град камней, и Алексей не без гордости подумал, что вовремя занялся ремонтом крыши. В такую бурю того и гляди как все рухнет. Они с Александром присели на разбросанную солому и просто ждали, когда всё закончится. Через час стало понятно, что дела их плохи — ливень ослаб, но дождь не прекратился, на улице совершенно стемнело и похолодало. — М-да… Кажется, придётся здесь заночевать, — произнёс Александр. Алексей отчего-то чувствовал себя виноватым, как будто он обязан был предотвратить, предусмотреть все погодные явления. Александр снял камзол, бросил на сено и с видимым удовольствием вытянулся во весь рост. Алексей лёг рядом. Они слушали шум дождя какое-то время. Потом Александр вдруг начал расспрашивать его о семье, детстве, учёбе в кадетском корпусе. Тот отвечал на всё коротко, односложно, чем явно оставил его недовольным. — Ну из тебя прямо всё клещами вытягивать надо… — Так ничего интересного, Ваше Высочество, не случалось. Два только события я выделяю главных. Как в кадеты был принят и как к батюшке Вашему на службу поступил. Вот это всё мою судьбу и решило, — Алексей рассмеялся. — Будь жив мой отец, он бы глазам не поверил, что я вот как сейчас с Вашим Высочеством буду в одной конюшне лежать. Помнится, мечтал он, чтоб мне дослужиться до майорского чина и в отставку уйти. — Тебе в отставку? Ну, нет! Такие как ты нужны Отечеству. Ещё послужишь. — Так для меня и нет большей радости, чем служить Вам, — тихо сказал Аракчеев. А после, наконец, заговорили об истории с Леном и самоубийстве. Александр признался, что знал о планах навредить ему среди офицеров, но не знал, как именно. Что чувствовал себя виноватым, потому что Алексей помогал ему с батальоном. Что сам он не мог управиться с ними… И когда произошла эта история, он сразу заподозрил неладное и стал искать концы. А там и всплыла эта несостыковка с орденом Георгия, на что он указал Павлу. По его мнению самоубийство Лена просто удачно использовали, как предлог доноса государю о жестокостях их генерал-майора. Важно было взволновать общественное мнение, ведь каких-то прямых поводов избавиться от Алексея не было. Узнав же, из-за чего он ударил одного из офицеров, Александр разволновался. — Да, вот это некрасивая история вышла. — А потом внезапно сказал, — знаешь, я хоть жену свою люблю, но нам стало труднее понимать друг друга. И у нас теперь очень редко бывает близость. А когда случается, я чувствую, что она как будто совсем не хочет. А я не могу принуждать, мне это противно. Может быть, это я виноват. Но не может же такого быть, чтобы всё время только я один… Правда же? — Как будто бы так. Я в любовных делах не советчик. Любовью у женщин не пользуюсь. Да и не особо ищу её. Что хорошего в такой привязке? Вот коли ты полюбишь, а она нет? Или разлюбит. — А мне наоборот кажется, что ты семейный очень человек. Так привязан к родительскому дому. Гостеприимный и заботливый. — Ну, вам виднее, Ваше Высочество. Но мать — она не жена. Она тебя на другого не променяет. — Да, это верно. «Что мне до того, что он не спит с женой? Непонятно, отчего он со мной этим делится…» — думал про себя Алексей. Но было и что-то приятное для него в том, чтобы узнать у наследника не ладится семейная жизнь. — И что же, у тебя и подруги нет? — не унимался Александр. — Нет, нет подруги. У меня и времени на это всё нет. Вы же знаете, сколько работы. Александр вздохнул. Воспитание дошло до предела приличий и очевидно не позволило ему выспрашивать дальше. Александр вытащил из соломы какую-то травку и протянул Алексею. — А это что? Похоже, опять чертополох. — Он самый. Его тут много растёт. Живучий сорняк. Зато медоносный. Пчёлы его любят. — Мне нравится… Такой мохнатенький… Хотя и колючий. И снова замолчал. Алексею показалось сперва, что Александр заснул, так как глаза его были закрыты, а дыхание стало почти неслышным. Мерный звук дождя убаюкивал. Алексей перевернулся на бок осторожно, стараясь не создать ни малейшего шороха. В темноте лицо цесаревича казалось бледнее обычного, лишь слабо подсвеченное бликом от свечи. Он беспрепятственно теперь рассматривал это лицо, ведь Александр не видел его взгляда, и он мог его не отводить, не боясь показаться бестактным. А смотреть ему нравилось. Любили бы его самого хоть чуть больше, имей он такое лицо? Аракчеев давно перестал придавать значение людской неприязни, равнодушный к проявлениям чёрствости как по отношению к себе, так и к другим. Но Александр, его очевидная привлекательность, его молодость, его положение — всё это пробуждало в молодом человеке очень странную смесь чувств. Он одновременно завидовал Александру, презирал, хотел быть ему другом и быть… им самим. Он с упоением предался изучению этого лица в его мельчайших деталях. Позволял себе думать о том, что у Александра красивый рот. В том, как были сомкнуты эти губы чувствовалось что-то по-женски кроткое, ласковое и в то же время притягательно-чувственное. Аккуратный тонкий профиль, мягкая линия подбородка, гладкий, высокий лоб. Кожа такая чистая и нежная, что, казалось, на этом лице никогда не выступало ни малейшего прыщика. Даже светлые, случайно пробившиеся волоски бороды, казались какими-то трогательными — Алексей никак не мог представить себе Александра с бородой и усами. И волосы мягкие, чуть вьющиеся, вызывали желание прикоснуться к ним и погладить их обладателя по голове. Некстати сильно зачесалось в носу, и он, не сумев сдержаться, чихнул. Потом ещё раз. Александр приоткрыл глаза и тихо произнёс: — Замёрз? Здесь сыро. — Ничего, не привыкать. — Простудишься. Пододвигайся ближе. А то околеем тут к утру. Изо рта и правда вылетали едва заметные клубочки пара. Было не столько холодно, сколько сыро, но Алексей того не замечал, привыкший выстраивать караулы в плохую погоду. Видя его нерешительность, молодой человек сам придвинулся ближе и, обхватив одной рукой за талию, приник к груди Алексея своею грудью. Почувствовав тёплое дыхание рядом с лицом, Алексей на миг закрыл глаза. Эта внезапная близость потрясла его. При этом от Александра исходило такое спокойствие, словно он не сделал ничего особенного, чего бы никогда не делал раньше. Алексей ожидал, что тот снова закроет глаза, но Александр по-прежнему смотрел на него из темноты, медленно моргая. Так они лежали какое-то время, просто смотря друг на друга. И внезапно Алексей сделал то, чего не мог бы даже помыслить ещё несколько минут назад. Он не смог бы объяснить, что двигало им в этот момент, какая неведомая, инстинктивная сила, но он потянулся и коснулся губами щеки Александра, запечатлев на ней осторожный поцелуй. Брови молодого человека чуть приподнялись от удивления, при этом он никак не дал понять, что этот жест ему был неприятен. Только слегка улыбнулся и придвинулся ближе. И Алексей, взяв в ладони это лицо, начал покрывать его благоговейными, нежными поцелуями. Скулы, подбородок, лоб, виски… А Александр по-прежнему лежал покорный и затаившийся в его объятьях. В какой-то момент Алексей вытащил заправленную рубашку у него из штанов и просунул под неё руку. Коснувшись ладонью тёплой кожи, он через несколько секунд ощутил губами жар на щеках и понял, что Александр покраснел. Он почти не видел в темноте его лица, но хорошо знал, каким оно бывало в минуты, когда румянец волнения от смущения, радости, стыда или страха окрашивал его щеки, как у застенчивой барышни, в розовый цвет. Дальше всё было как во сне. Как во сне он приник к молодому человеку всем телом, обнимая, гладя под рубашкой, и уже через минуту своим бедром ощутил выпирающий бугорок в паху. И просто положил туда руку, заставив Александра охнуть и шумно вздохнуть. Он не понимал, что с ним происходит, что он делает, понимал только, что должен продолжать, пока ему позволяют. Он погладил его там и мягко и осторожно сжал, услышав возле уха тихий стон. Потом довольно проворно расстегнул пуговицы на шерстяных кюлотах и просунул уверенно руку внутрь, ощутив крепко стоявший член через тонкую ткань белья. Через мгновение он высвободил его и начал ласкать рукой. Сначала очень медленно, размазывая выступающую смазку, потом все сильнее. Александр часто и глубоко дышал, вцепившись пальцами ему в предплечье. Он отвернулся и закрыл глаза, но не от смущения, а как будто не желая смущать его. По мере того как движения руки становились все интенсивнее и из нежной ласки превратились в жесткую стимуляцию, Александр начал как будто терять контроль над собой. Он кусал губы, выгибался к нему, глухо стонал и внезапно горячо и сильно излился ему в ладонь, почти до боли вцепившись в плечо. Словно в полусне Алексей продолжал поглаживать, теперь вновь нежно, с какой-то благоговейной благодарностью от того, что ему доверились, ему позволили… Что именно сейчас произошло, он был даже не в состоянии оценить. Александр сам убрал его руку и уткнулся в плечо. Он лежал так в его объятьях какое-то время, пока по ровному дыханию не стало понятно, что он заснул. Алексей лежал не шевелясь. Теперь, когда он постепенно возвращался в реальность и обнаружил как сам возбуждён, у него тем не менее и в мыслях не было дотронуться до себя. Он превозмогал напряжение в паху с упрямой решимостью — истязать тело было ему не в первой. Он думал о том, что не стремился, не искал удовольствия для себя. В какой-то момент он просто отстранился от Александра и лежал, уставившись в деревянный потолок, считая про себя, пока возбуждение не прошло само собой. Он заснул с тяжёлой головой и спал плохо и прерывисто. Утром они вышли и спокойно вернулись в дом, и Александр даже выпил чаю с оладьями Елизаветы Андреевны. Потом поблагодарил хозяйку, собрался, сел на подготовленную лошадь. — Я поговорю с государем по поводу тебя, но думаю, пока эта отставка тебе на пользу. Пусть улягутся страсти, — коротко сказал он. И уехал. Через месяц из Петербурга пришло послание с требованием барону Аракчееву вновь вступить на службу.