I. Чертополох.

ПОРАЖЕНИЕ

После того, что произошло в Гарусово между ним и Александром, он мог бы ожидать опалы раз и навсегда, но Алексей, напротив, отчего-то был уверен, — его отставка не продолжится долго. Что и произошло. Более того, в Петербург барон Аракчеев вернулся с повышением по службе. Он сомневался, что к его возвышению имеет отношение Александр, тем более, что тот никак к нему не переменился. Ни в худшую, ни в лучшую сторону. Когда они впервые встретились в приемной у Павла, он улыбнулся ему и даже не покраснел ничуть. Он вёл себя так, словно ничего и не было вообще. Алексей решил придерживаться того же и иной раз у него мелькало сомнение, уж не приснилось ли ему, действительно, все это? Стыда он не чувствовал. И почему-то отделял себя от Александра, оправдывая тем, что всё то, что он делал С НИМ, не имеет отношение к тому, какой ОН есть. Он не целовал его в губы, не испытал оргазма сам (не позволил себе), а стало быть, эти ласки нельзя считать позорным извращением. Пережитое и виденное им в кадетском корпусе как бы преломляло его восприятие в этом вопросе. Подобные «связи» между мужчинами не были для него чем-то шокирующим или необычным. Что не мешало ему, разумеется, презирать всех мужеложцев. Но таковыми среди кадетов в действительности были очень немногие. Он дал Александру то, что тот ХОТЕЛ. Ему не было противно, это правда. Но в его глазах цесаревич и не был до конца мужчиной. Наследник императорской фамилии ещё мальчик. Ещё неопытный. Хрупкий. Уязвимый. Красивый, скорее, какой-то женской красотой, не способный в принципе хоть кого-то совратить. Алексей подозревал, что у Александра ТАКОЕ хоть и произошло, скорее всего, впервые, но не стало для него самого совсем уж неожиданностью. Может быть, Александр сам ещё не разобрался, что чувствует? А может быть, это влияние развращённого дворца старухи-императрицы? Периодически они пересекались, обменивались письмами, служебными записками. Почти никогда наедине. Он бы мог подумать, что Александр его избегает, но пришёл к выводу, что мысли цесаревича просто заняты чем-то совсем иным. Его мало теперь волновал батальон и его муштра, казалось, что все эти мелочи стали незначительными. Он то и дело бегал по делам и выглядел уставшим. Уже по приезде Алексей узнал, что Адам Чарторыйский был выслан в Италию по дипломатической части. Его отъезд должен был положить конец сплетням, но кажется, сама жизнь хотела стереть все следы семейного скандала. Дочь Александра и Елизаветы умерла, когда ей не было ещё и года. Об этом ребенке цесаревич как будто и вовсе не скорбел. Алексей заметил ещё, что цесаревич стал скрытнее. Если раньше он вёл себя временами немного развязно в присутствии друзей, мог даже пошло пошутить (что у него не очень получалось правда), ляпнуть глупость, в конце концов, позволить себе не согласиться в чём-то с Павлом, то теперь он явно стал следить за тем, что говорит и меньше говорил вообще. Почти совсем не развлекался, стал задумчив и пару раз Аракчеев видел его в коридоре, эмоционально говорящим с кем-то. И всегда, его заметив, тот резко замолкал. Его отношения с Павлом тоже изменились. Александр стал бояться отца. Не так как раньше. Раньше он испытывал как бы некий сыновий трепет, уважение, расстраивался, как ребёнок, если тот его ругал. Теперь к чувству этому прибавилось какое-то недоверие, ожидание угрозы. Как-то Алексей стал свидетелем невероятной сцены в кабинете. Они были там втроём и Павел, который выглядел уставшим очень в тот день, вдруг взял корону и протянув ее сыну произнес: — Смотри, как тяжела… раньше я этого так не ощущал… Фраза эта была произнесена небрежно, но Александр вдруг отшатнулся, как будто отец протянул ему раскалённый кусок железа. — Возьми, попробуй… — Нет, не нужно. Павел сначала удивился, посмотрел недоуменно на Алексея, потом задумался о чём-то, снова взглянул на сына и помрачнел. Александр боялся взять корону, как будто тем самым мог показать неуважение. Так может чувствовать только человек, который знает, что страх его предметен. Алексей хорошо знаком был с этим чувством. Когда он наказывал учеников в кадетском корпусе, он по глазам мог определить, кто виноват. У тех, кто совершил проступок был особый взгляд. Нет, не виноватый вовсе. Так смотрит человек, который ЗНАЕТ, что было преступление. И всё же это были отец и сын. Сама связь эта была в сознании Алексея такой священной, что если он и замечал между ними напряжение, то не придавал ему значения. Не его, в конце концов, то дело. Работа забирала привычно большую часть времени. Он устроил на службу обоих своих братьев, чему был очень рад, и даже завёл какое-то подобие дружбы с парой сановников. Он обжёгся с Семёновским полком и впредь был осторожнее. Старался даже мягче быть, лишь бы не вызвать нового скандала. Он ощущал, что положение его непрочно. Павел его хоть и вернул, но прежней теплоты к нему уже не испытывал. Алексея это страшно огорчало. При этом он считал, что император приблизил к себе людей дрянных. Вот взять хотя бы графа Палена. Такой улыбчивый, такой добряк. Всем помогает… А веет от него какой-то гнилью. Или хотя бы этот интриган Кутайсов! Брадобрей! И был пожалован Павлом в графы! Турчонок хитрый, и явно его не любит. Все, зная любимца Павла, стелились перед Кутайсовым, даже Александр. Все, кроме Аракчеева, который говорил с ним с таким же пренебрежением, как со слугой. Кем он в его глазах и был. Неожиданно в один из дней ему пришло сообщение явиться к Павлу внеурочно. Предчувствуя теперь всегда что-то плохое, он шёл с тяжелым сердцем. Павел стоял у окна и смотрел на улицу. Когда Алексей вошёл, он не сразу заметил его появление, пока тот не обратился к нему. Потом обернулся, как-то рассеянно указал на стул. Сам сел за стол, потом тут же встал и начал ходить по кабинету. У него вид был не раздражённый, нет, скорее глубоко расстроенный. Было видно, что ему трудно говорить. Алексею вдруг бросилось в глаза, что господин его сильно постарел за последние два года. На лбу пролегли глубокие морщины, выражение лица было напряженным, он редко улыбался. Алексею вдруг захотелось броситься Павлу в ноги и дать ему возможность сделать для него хоть что-то… Что-то, что уменьшило бы груз на его плечах. Что хоть ненадолго сделало бы его счастливым. Как-то доказать свою бесконечную любовь и преданность. Он мечтал о поручении, и был уверен: будет просьба. Задание. И угадал. — Алексей Андреевич, я вас вот по какому делу позвал. Как у вас складываются отношения… с моим сыном? Он мог спросить «с которым», но не стал. Сердце ёкнуло. — Я преданно служу ему так же, как и Вам. Он — друг мне. — А ты ему? — Могу надеяться. По крайней мере, повода усомниться в обратном у меня не было. — Он меня всё больше беспокоит. Я знаю его характер. Ты тоже знаешь. Мне не нравится, какими людьми он окружил себя. Я чувствую… он что-то от меня скрывает. — Скрывает? — Да. Я так чувствую… я чувствую, ты понимаешь? — он сказал это с такой интонацией, как бы надеясь всё объяснить. Александр его сын. И он ЧУВСТВУЕТ его. Не как другие. Алексей понимал, о чём он. Более того, он и сам считал, что Александр утаивает что-то. Он тоже ЧУВСТВОВАЛ. — Тебе об этом что-нибудь известно? — Ничего, Ваше Величество. Но я и не настолько к нему близок. То есть, он не говорил мне ничего такого, что могло бы изменить моё отношение к нему. — Так я хочу попросить тебя… узнать. Понаблюдать за ним. Возможно, вызвать на откровенный разговор. Мне кажется, тебе он доверяет. Алексей молчал. Просьба Павла была ясна и очевидна. Он просит его шпионить за Александром и доносить ему. — Простите, Ваше Величество, — тихо ответил он. — Но впервые в жизни я вынужден от поручения Вашего уклониться. И с болью в сердце прошу Вас не возлагать на меня такую просьбу. — Почему? Объясни, — вполне спокойно спросил Павел. — Я не могу вставать между отцом и сыном. Сама роль моя предполагает, что я могу узнать что-то, что повредит… ему и Вам… Я никогда не прощу себе, если стану причиной вашего разлада. — Я так и знал, что ты так скажешь, — неожиданно и вполне дружелюбно ответил Павел. — Я не сомневался в тебе. Иди. Я принимаю твой отказ. И Алексей ушёл. Тогда он не знал, что значит этот разговор. Спустя годы он возвращался к нему и думал: согласись он тогда шпионить, смог бы он предотвратить трагедию? И ему казалось — смог бы. Но тогда вместо этого он совершил ужасную ошибку. Он написал Александру письмо с просьбой о личной встрече. Он собирался рассказать ему о просьбе Павла. Как казалось ему тогда — с благими намерениями. Получив утвердительный ответ, Алексей даже вполне успокоился, но через неделю с ним произошла история, в сравнении с которой происшествие с Леном оказалось сущей ерундой. 24 сентября в Санкт-Петербургском артиллерийском арсенале была обнаружена пропажа. Кто-то пролез через чугунную решётку, обрезал золотые кисти с бархата, покрывающего старинную колесницу. Утром Аракчееву доложили о произошедшем. По привычке, готовый устроить разнос караульным и отправиться с результатом на доклад к Павлу, Алексей спросил, чей батальон дежурил ночью. И похолодел, услышав: — Так Андрея Андреевича Аракчеева, вашего брата. Сперва Алексей был обескуражен и, кажется, впервые за всё время службы растерялся. Потом велел позвать брата. Андрей даже не имел виноватого вида. — Так получилось, Алёша! В чём я виноват? Не я же срезал те кисти и не мои ребята! — Плевать мне, кто их срезал! Я должен в рапорте указать ответственного, чей батальон был на дежурстве! Брат вдруг странно зло посмотрел на него. — Ну так, подавай свой рапорт! Пиши, я виноват! Пусть все знают, что твой брат не уследил за казённым имуществом! Ты ведь меня рекомендовал на эту должность? Что дал, то и отнял. Имеешь право. И ушёл, хлопнув дверью. Расследование было проведено в кратчайшие сроки. В рапорте императору Павлу к отысканию виновных мер было установлено, что кража в арсенале могла быть совершена «не с 23 на 24, а ранее, с 22 на 23». Ещё через пару дней 29 сентября Павел высочайшим приказом оставил от службы генерал-лейтенанта Вильде.

***

30 сентября в Гатчинском дворце был бал. Алексей официально прибыл на него по приглашению, хотя на самом деле это был повод увидеться с Александром. Бал был едва ли не единственным местом, где двое гостей в обстановке непринуждённости могли поговорить друг с другом, не вызывая подозрений. В тот вечер он чувствовал себя особенно плохо. Он впервые сознательно нарушил закон, да и не просто нарушил. Он сознательно солгал, подставил невиновного человека. И если на Вильде ему было в общем-то плевать, то больше всего его потрясло то, что Андрей даже не подумал поблагодарить его. Брат воспринял, кажется, всё это как должное. Александр сам подошёл к нему и присел на скамью рядом. — Я получил твоё письмо. Что случилось? — Император вызывал меня к себе и хотел поручить мне за Вами наблюдать и докладывать ему о том, что я узнаю, — и добавил, — он тревожится о Вас. Александр вздрогнул. — И что ты ответил? — Я отказался. — Зря… — пробормотал тот. — Ведь он наверняка кого-то другого теперь назначит… Господи! Когда всё это кончится? — потом посмотрел на Алексея. — Всё равно спасибо, что рассказал. Ты настоящий друг. И вдруг дрожащее, похожее на чёрный студень, отвращение, сидевшее где-то в глубине, поднялось к горлу. Ему захотелось схватить Александра, ударить, швырнуть об стену! Ведь тот только что проговорился, что смел надеяться, что ОН, приняв поручение государя шпионить, стал бы ЕМУ докладывать и лгать Павлу? Играть в двойные игры? Вновь возникло это нестерпимое, болезненное желание очиститься от грязи. — Я сказал Его Величеству, что я ничего не знаю. Я сказал лишь правду. Я всего лишь остаюсь верным данному мною обещанию быть Вам другом. — А если бы… ты что-то знал? Ты мог солгать бы, чтобы выгородить меня, даже зная, что я виноват? — Смотря, что за ситуация. — И в какой бы ситуации… ты не стал бы меня выгораживать? — В одной единственной. Если бы ложь моя могла повредить кому-то из вас. Вам или государю. — И как бы ты знал это наверняка? — Такие вещи нетрудно понять. — Иногда то, что кажется дурным таким не является, если смотреть глубже, — вдруг произнёс Александр и опустил глаза. — Возможно. Но тут уж совесть подскажет. Ум-то склонен к заблуждению. — Я должен извиниться за него. За эту просьбу. — Умоляю Вас, Ваше Высочество, не стоит. Она меня не обидела совершенно. — Правда? Я рад. Потому что показалось по выражению твоего лица, что тебе неприятно… — произнёс он и коснулся его колена. Всего на мгновение и тут же убрал руку. От этого прикосновения по телу Алексея пробежали мурашки. Он понял, что изменилось в его отношении к Александру с той ночи в Гарусово. Он не испытывал больше благоговения. Он не чувствовал перед ним страха. Ведь он знал теперь наверняка, ЧТО он такое. ЧТО он представляет из себя. Но отчего-то эта склонность к извращению в его натуре не отталкивала Алексея. Наоборот. Он чувствовал себя как будто бы сильнее рядом с ним. — Ваше Высочество! Я рассказал Вам это с единственной целью. Чтобы Вы не сомневались в моей преданности Вам. И Вашей семье. — Я не сомневаюсь в тебе. Надеюсь, и ты не сомневаешься в моей тебе преданности… — Там, где Ваше слово… я жертвую свою жизнь… — произнёс он и посмотрел ему прямо в глаза. В лице Александра мелькнуло волнение. Он чуть покраснел. Открыл было рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент к ним подошёл Николай Котлубицкий. Вид у него был торжествующий. — Алексей Андреевич, император просил передать вам, — с этими словами он протянул ему бумагу. — Приказ о вашей отставке. Вам велено немедленно покинуть Петербург. Александр потрясенно переводил взгляд с Алексея на Котлубицкого. — За что? Алексей молча пробежался глазами по тексту приказа, потом протянул его Александру. Он с трудом мог говорить. Казалось, паркет под его ногами стал ледяной коркой и если он только шевельнётся, то потеряет равновесие и упадёт. «Генерал-лейтенант Аракчеев за ложное донесение и что в противность устава нарядил дежурным штаб-офицера из другого батальона, отставляется от службы». Значит, выплыло… Почти мельком он прочитал так рядом и имя и должность своего брата. Его ошибка, его преступление… Единственный раз в жизни он пошёл против совести и это не только не помогло, он заклеймил позором своё имя и имя своего брата. Он не мог сделать хуже. Алексей посмотрел на цесаревича, который прочитал приказ и стоял совершенно растерянный. — Простите. Я подвёл Вас. Я подвёл государя. Я обманул… — он не узнал свой голос. Комок застрял в горле где-то посередине и давил так, что было больно говорить. Он не смог докончить фразы и направился к выходу. Александр посмотрел на Котлубицкого. — За что он отставлен? Я не понял. — Можете себе поверить. За кумовство! Вот он, кто всех судил, кто находил у всех изъяны! Вот и пожалуйста… я не удивлён. Своих протаскивать он значит может, а сам другим жизни не дает. Выгородил брата!.. — Он солгал, чтобы избавить от наказания брата? — Именно. Пусть катится теперь, куда ему дорога! — Да, вам виднее, — неожиданно с улыбкой произнёс Александр. — Ведь и вы здесь очутились благодарю ему. Насколько помню. Котлубицкий потрясённо посмотрел на цесаревича, но тот уже скрылся в толпе.

***

С момента его возвращения из первой отставки прошёл ровно год. Но если в тот раз Алексей уезжал с чувством только тревоги и печали, то в этот раз он был в отчаянье. Как назло был прекрасный осенний день и редкое для Петербурга голубое небо. Лучи солнца сияли на куполах церквей. Внутри Аракчеева всё ныло и страдало, но природа как будто бы смеялась, радуя всех остальных хорошей погодой. Алексей смотрел на город, на фасады зданий и словно только сейчас замечал их. За всё время учебы и службы в Петербурге он был так погружён в бесконечные дела, что не замечал ничего вокруг. А сегодня он впервые увидел, в каком красивом городе он жил, но поздно. Он должен всё здесь покинуть. Перед отъездом он решился написать письмо Александру — слёзное, унизительное. Просил, чтобы тот заступился перед императором за его брата, который сделался виновным через него, через Алексея. И ему не было стыдно за это унижение, ведь он просил не за себя. Он чувствовал вину перед Андреем. Алексей считал, что только он несёт ответственность за то, что произошло в итоге. И Бог наказал его. Он не должен был идти на поводу у слабости — своей и брата. Это всё целиком его вина… Аракчеев уже сел в карету, чтобы ехать, как вдруг к нему подбежал курьер и протянул конверт. Письмо от Александра. Он долго не распечатывал письмо и ехал так, держа его в руках. Он будто бы боялся открывать. Но когда карета выехала за пределы Петербурга, всё-таки вскрыл послание. Оно было коротким и явно написано впопыхах, но от того содержание его было ещё более драгоценным. Александр не подбирал слова. А значит, в них было больше искренности. По крайней мере, в эти минуты он хотел верить в это. «Получив твоё письмо, я был до глубины души тронут твоим беспокойством о брате. Тебе известно, что я всегда по мере сил старался содействовать тебе во всём. Но боюсь, что в этот раз я не смогу отвести этой беды. Моё слово для императора отныне значит так же много как «ничто». Более того, я боюсь своим вмешательством навести на тебя и твою семью ещё больший его гнев. Мы оба с тобой в опале, и я должен предупредить тебя, чтобы в ближайшее время ты не ожидал писем от меня. Я надеюсь, друг мой, что мне нет нужды при сем несчастном случае возобновить уверение в моей непрестанной дружбе. Ты имеешь довольно опытов об оной, и я уверен, что в ней не сомневаешься. Поверь, что она никогда не переменится.» Поверь, что она никогда не переменится. Поверь, что она НИКОГДА не переменится. ПОВЕРЬ, что она никогда не переменится. Поверь, что ОНА никогда не переменится. Алексей перечитывал последнюю строчку раз за разом, пока буквы не стали расплываться от застлавших глаза слёз. Он держал письмо и плакал так горько, что сидевший на козлах кучер много лет спустя будет приводить в недоумение знакомых, рассказывая как вёз из Петербурга в Грузино чувствительного барона Аракчеева, и тот рыдал, сидя в карете. Что он так оплакивал в тот день? Свою отставку, потерю уважения Павла, или добрые слова поддержки Александра пробудили в нём чувство благодарности? Он и сам не знал, но уезжал с чувством глубокой потери. Он боялся не увидеть больше своего благодетеля, не увидеть Павла. Не смочь загладить свою вину. Но не мог представить, что не увидит его совсем по другой причине. В тот день он прощался с Петербургом словно чувствуя, что неведомая сила отрезает, удаляет его от того, к кому от так привязан, а он бессилен что-то изменить.