I. Чертополох.

15 мая 1827 года Здравствуй, друг мой, благословенный ангел, Александр Павлович. Я письма писать не мастак, ты знаешь, при жизни нашей делать это не любил, от того что не умею изъясняться красиво. Когда тебе на письма отвечал, бывало по часу думал над каждым, а теперь нет тебя, и мне писать легко. Дневников так же не вёл, опасно это, а всё же последние недели мочи нет как мне тебя не достаёт. И поговорить мне больше не с кем. Ты верно так сказал: нет друга у меня, который любил бы меня искренне. Всех, кто близок был, Господь уже забрал. Пишу теперь к умершему. Ей богу, как сумасшедший стал я. Ты там, надеюсь, у ног Господних пребываешь в мире, и все грехи тебе теперь отпущены. Того я искренне желаю и на то надеюсь, что Бог наш милосерден и справедлив. Что рассказать тебе? Когда я надеялся, что горе со мной уже случилось, судьба нанесла мне очередной удар. Здесь, в Грузино, недавно был пожар. Сгорела библиотека и часть дома. Люди, слава Богу не пострадали, но огонь уничтожил твою любимую оранжерею. Ты очень огорчился бы, а мне ничего теперь не жаль кроме тех померанцевых деревьев, которые ты подарил. Я так думаю: был поджог. До этого от императора являлись, я им отдал твой архив, но этим, как видимо, они не удовлетворились. Боятся, что выплывет ещё. Но ты не волнуйся, письма твои я уничтожил, как обещал тебе. Я их впрочем переписал себе по памяти и иногда читаю в минуту грусти. Представляю твоё лицо. Каким я его запомнил, а не таким, каким пришлось мне видеть в последний раз. Сам я теперь безвылазно проживаю в Грузино, помнится, не далее как десять лет назад ещё мечтал я там уединиться, и вот теперь я тут живу совсем один... и нет мне радости. Благодаря Богу остались ещё прежние друзья, кто обо мне помнит и навещает меня в моём монастыре. Хотел бы, чтобы ты знал, я о тебе молюсь еженощно, не забываю. Надеюсь, там где ты ныне пребываешь, сердце твоё спокойно и ты более не страдаешь. Я здесь без тебя теперь, без моей Настасьи, совсем в тоске живу. Как жив ещё не знаю. Живу воспоминаниями, но и они мне причиняют только боль. Не знаю, как с тобой проститься и расстаться. Да и не хочу... Как вышло так, что тебя уж нет на этом свете, а мне ещё оставаться тут пришлось? Заместо тебя умереть я был должен. Прости, мой ангел, что я тебя не уберёг... 20 сентября 1828 Здравствуй, бесценный мой друг! Божия воля посещает меня вновь лютейшим страданием, от кого всё мое сердце изныло. Миша мой вновь напился до безумия, пьян, так что нет сладу. Легко ли мне оное переносить! Ещё это не всё; я на другой день, когда ему стал выговаривать, один будучи с ним в дороге после обедни в возке, то он мне сказал, что он меня не любит и не хочет быть при мне ни за какие миллионы, я и оное терпел и замолчал; на третий день нахожу письмо на столе, писанное его рукою ко мне, где он решительно изъяснил своё желание бросить, оставить меня, и более лучше в Сибири, нежели жить со мною. Я уверен, что ты бы чувствовал, каково легко было оное получить. И вот теперь семь дней и он со мною не бывает, окроме обеденного стола, а остаётся всё в своём мнении, дабы я его отпустил от себя, и что он со мной жить не хочет. Спит ещё у меня в комнате, но придет тогда, как я лягу в постель, то он ляжет и даже не только не поклонится мне, но даже не взглянет на меня. Сегодняшнюю ночь уже мои силы меня оставили, и я всю ночь не спал и стонал и охал, и он слышал всё; не только не встал ко мне, но даже не хотел лекаря Миллера ко мне кликнуть, а завернулся в одеяло и повернулся. Каково мне всё от такого человека, коего я воспитал, вывел в люди и всякий день и час об нём думал и берёг его; сердце моё всё изныло. Ты знаешь я к злобе людской приучен с малых лет. Меня она не трогала, но как быть с неблагодарностью людей, которые всем имеемым мне обязаны, которым я помогал искренне, от сердца и вот они теперь меня клеймят. Клейнмихель мой меня вот первый поношает и всякому рассказать готов, каково это ужасно было служить у графа Аракчеева... Быть может, в этом наказание моё — молиться за тех, кто в преданности клялся, а теперь кидает камни в старика, одинокого, никем не защищённого. Я крепко страдаю и о страдании никому, не имея друга, открыться даже не могу. Всякое огорчение меня убивает и приближает к концу дней моих, куда я и готовлюсь. 30 августа 1831 года Хотел бы я всё же пожаловаться тебе на то печальное событие, которое произошло со мною в прошлом месяце. Случился бунт в одном из военных поселений Новгородской области, и вскоре сообщено мне было анонимным письмом, что восставшие назначили несколько троек для поимки и убийства твоего покорного слуги. Пришлось мне спешно, как позволял мой возраст, перебираться в Новгород и вообрази себе, что тамошний губернатор, узнав о моём приезде, направил ко мне полицмейстера сказать, что присутствие моё, как бывшего начальника над военными поселениями, опасно для жителей города. Взбунтовавшиеся поселяне могут в таком случае напасть на город. Пришлось мне писать унизительное для меня прошение к государю за заступничеством и оправдываться, что я учреждением военного поселения не выгоды и богатство себе копил, но исполняя только желание моего Государя и благодетеля и за оное теперь в старости должен скитаться по чужим домам и быть оттуда изгоняем. Как бывало часто делал ты что-либо, чего я не понимал. В ответ на мои вопросы, помнится, я слышал: ты глуп, ты ошибаешься и прочее... Потом случалось то, чего я опасался, я указывал тебе на то и получал ответ: так было надо! Так задумано... Ты объяснял мне всё, человеку неучёному, коим я всегда себя считал. И делал это так логично, так уверенно, что я в итоге восхищался твоей дальновидностью и думал: как он мудр! Он видит всё наперёд! А теперь я думаю: а так ли это было? Был ли каждый раз тот план? Или действовал ты, по наитию, а когда ошибался, то точно знал: о твоей ошибке знать не должно и оборачивал её себе на пользу. Ныне я думаю, что умел ты убеждать людей, потому что верил сам тому, что говорил. Однажды в разговоре ты так сказал мне: «Меня учили с детства любить людей. Но люди меня разочаровали. Я считал, что должен любить всех и может быть... не любил никого по-настоящему. Но ты мне дорог. У меня ни к кому доверия такого не было». И я решил, что во мне разочароваться тебе уж не придётся. Я свято чтил свой долг и данную однажды клятву. Я был твоим щитом, доспехом и в этом состоял мой выбор. Не знаю, был ли добровольным он... Я должен отворить тебе мое сердце и сказать, что зла, обиды на тебя я не держу. За те грехи, что были на совести моей, Господь уже с меня спросил. Тебя любил я и предан был, хоть порой разум мой затмевала ревность и обиды, Бог свидетель, что шло сие не от злого умысла. Теперь вот уже 5 лет как тебя нет со мной, а тоска моя по Вашему Величеству не ослабела. Я признаться думал, смерть твоя вернёт покой мне, даст свободу коей никогда из-за своей привязанности к тебе я не имел. Но успокоения мне нет, боль моя от воспоминаний о тебе становится ещё сильней. Однако я ни о чём не сожалею. Будь дан мне шанс жизнь прожить какую другую, я б выбрал снова её провести подле тебя. Прощай, моя любовь, если в этот мир пришёл я, дабы тебе принадлежать, и его покину преданным тебе сердцем и душой. И уповаю я на то, что может быть, ещё мы свидимся с тобою... Из письма Сергея М. Апрель 1834 P.S. А похоронили графа Аракчеева в рубашке, которую ему когда-то подарил сам император Александр. Да, среди оставшихся вещей была найдена икона Нерукотворного Спаса в серебряном, вызолоченном окладе, украшенном драгоценными камнями.Я эту икону держал в руках и заметил там помимо этого заложенную с задней стороны бумажку. Признаюсь, я подумал, что найду там какое-то интересное послание, или еще какой секрет. Но к моему разочарованию, в бумажке оказалась только засохшая колючка. Я в растениях не особо разбираюсь, но кажется, чертополох. Теперь ломаю голову, что это может значить? На лицевой стороне её, внизу под ликом Спасителя, нашли надпись. Я переписал её, потому что она мне показалась интересной. «Господи! Даждь милость ненавидящим мя, и враждующим мне, и поношающим меня, да никто же от них мене ради постраждет ни в нынешнем ни в будущем веце, но очисти их милостию Твоею и покрый их благодатию Твоею, озари их и просвети во веки веков. Аминь. КОНЕЦ