I. Чертополох.

14 декабря 1825 Парадные залы Зимнего дворца были полны народу — высшая знать прибывала, чтобы поздравить императора Николая с восшествием на престол. Несмотря на торжественность обстановки, напряжённые улыбки на лицах скрывали тревогу. Мысли собравшихся невольно были обращены за пределы дворца, к тому, что происходило в эти минуты на Сенатской площади. Некоторые из тех, кто пришёл отдать дань уважения, вероятно, даже предпочли быть там, примкнув к числу восставших, но не нашли в себе достаточно сил и смелости. Зимний дворец всё ещё был оплотом безопасности, хотя и напоминал средневековую крепость, которую подвергли обстрелу. Оружие оказалось пока недостаточно сильным, чтобы разрушить её, но как долго сможет она простоять? И какой ценой удержит осаду... Николай сохранял сдержанность и оставался спокойным, но никто не сомневался, что это лишь видимость. Каким потрясением для него должно было стать такое начало правления! Ему сочувствовали, и вместе с тем опасались — строгий характер Великого князя, его требовательность были уже достаточно известны, чтобы понимать: на старшего брата «Никс», как ласково звали его в семье, совсем не похож. Внезапная смерть Александра в Таганроге потрясла Петербург. Каждый задавался вопросом: что будет дальше? Гул голосов резко прервался, когда двери в очередной раз открылись, и на пороге возникла фигура, хорошо знакомая, но уже всем чужая. Граф Аракчеев вошёл, ни на кого даже не глядя, ни с кем не здороваясь. Контраст его внешнего вида с собравшимися был разительным — Алексей Андреевич, в отличие от нарядных гостей, был одет в самый обычный мундир, в распахнутом вороте случайно или намеренно был виден висевший портрет Александра, который граф носил почти неизменно. Кто-то хотел встать по привычке, но либо сам спохватился, либо был одёрнут знакомым. Не зная наверняка, какой будет дальше карьера Аракчеева при новом правителем, не сговариваясь, все как будто решили: «Ну, нет уж, хватит почтения. Ты кончился. Больше нет Александра. Тебя тоже нет». — Как он постарел... ужасно выглядит... — тихо произнесла одна дама супругу. — Можно подумать, он раньше не был обезьяной! Алексей сел в приёмной, как и все, ожидая, когда император примет его. Он ощущал на себе злорадные взгляды. Никто не считал нужным теперь притворяться и изображать почтение. Все смотрели, но делали вид, что не видят его. Внезапно в зал вошла, в сопровождении князя Куракина, императрица-мать. Аракчеев вдруг поднялся с места, и, не обращая внимание ни на кого, бросился к ногам Марии Фёдоровны. — Простите... матушка-государыня... Виноват... не уберёг его.... — его хриплый голос и взгляд, обращённый к императрице, выражал такое отчаянье, что все смутились, включая её. Императрица протянула руку, чтобы коснуться его плеча, и, к счастью, в этот момент дверь кабинета открылась и графа пригласили пройти к императору. — Что ж... Алексей Андреевич... как сами вы? Слышал о вашей болезни... — Николай на этот раз не мог скрыть волнения. Аракчеев сидел в кресле, а он почему-то стоял. Необходимость оказывать почтение графу стала привычкой, которая в этот момент его раздражала. — Благодарю вас, Ваше Величество... я жив, как видите. Их первый разговор в новых ролях. Николай вежлив, но холоден. Другого Алексей и не мог ждать. — Алексей Андреевич, наш в Бозе почивающий государь, брат мой, Александр Павлович, выражал к вам всегда большую привязанность и доверие. Следуя его воле, хочу вас уверить в том, что положение ваше при императорском дворе остается неизменным, — заявил Николай. Он подумал, что нелегко должно быть Николаю, который его недолюбливал, теперь исполнять эту «волю». Он спокойно выслушал всё, поблагодарил и, поклонившись, ответил: — Ваше Величество! Всю свою жизнь я преданно служил российскому престолу, исполнял с покорностью волю Благословенного государя Александра... оставаясь вашим верным подданным, я всё же смею надеяться, что вы примите во внимание мой возраст и состояние здоровья. Я стар, я пережил тяжелое потрясение. Ум мой и тело в расстройстве, и я не чувствую в себе более сил исполнять свои обязанности столь же расторопно как раньше... Прошу вас отставить меня с должности управляющего канцелярией его Императорского величества и заведования делами комитета министров. Он видел на лице Николая явное облегчение. Тот кивал с пониманием. Когда Аракчеев уже направился к выходу, но Николай внезапно окликнул его и протянул пухлый конверт. — Вот. Это вам. Последнее письмо Александра, судя по всему, написанное им накануне... ухудшения. Его нашли среди прочих бумаг. Не беспокойтесь, его не читали, — добавил он, как бы намекая, что содержимое письма Александра к нему вообще может вызывать беспокойство. Алексей взял конверт, поблагодарил и вышел из кабинета. Выйдя, он так же, ни на кого не глядя, прошёл к выходу. Но у самой двери внезапно остановился и окликнул немолодого мужчину в пенсне, беседовавшего у окна с одним из министров. — Виллие! Лейб-медик вздрогнул и был явно раздосадован, увидев его. Аракчеев подошёл к доктору и весьма бережно, под локоток, отвёл его в сторону. — Какое счастье, что я вас тут встретил! Что, батюшка, вы были при государе его последние дни? Расскажите мне! Как это было? Виллие вытер моментально взмокший лоб. Вопрос его сильно смутил. Он крутил головой, как бы ища, кто может вырвать его из столь затруднительной ситуации, но никто не горел желанием подходить к Аракчееву. Он отвёл его в уголок, усадил на скамью и сам сел рядом. — Простите мне мое любопытство. Я ведь сам в те же дни едва не отдал Богу душу. Сердце моё не на месте от того, что меня не было с ним. Ведь он звал меня, а я отказался приехать... Расскажите, как это было? Он сильно страдал? Лейб-медик строго посмотрел на него, потом его лицо приобрело мрачное выражение. Он понял, что не отвертится. — За мою врачебную практику я наблюдал не одну смерть. Я был на войне. Я видел страдания. Но я... никогда не видел, чтобы человек... ТАК умирал... Я предпочёл бы забыть поскорее об этом, а не рассказывать... тем более в такой вот момент! — Я не буду вас мучить. Может быть, у вас сохранились записи?.. Что-то, что я мог прочитать. О его последних днях... — Записи есть, но я не могу... Это врачебная... — Какая там тайна, ну что вы... дайте мне поглядеть хоть глазком! Разве же я человек посторонний? — в голосе графа появились угрожающие нотки, которые, впрочем, быстро сменились на жалостливые. — Вы не представляете, как тяжело мне при мысли, что меня не было с ним рядом в эти минуты... Я потерял двух дорогих мне друзей почти подряд и ни с кем из них не сумел даже проститься... Его лицо приобрело выражение такого отчаянья, он продолжал настаивать, что Виллие в конец лишился терпения и произнёс: «Зайдёте ко мне, я не могу отдать их вам, но я дам быстро прочесть их, но предупреждаю, вы только ещё больше расстроитесь». Аракчеев кивнул. — Прямо сейчас и идёмте! Вы делаете для меня большое добро.

***

Дорогой друг мой, Алексей Андреевич! Последние дни совершенно меня измотали морально и физически, и только теперь вот появилась возможность тебе написать. Твой последний ответ на моё письмо меня сильно встревожил и мне грустно от того, что я не могу тебя поддержать. Виллие категорически запретил мне любые поездки из-за лихорадки, которую я подхватил в Крыму. Лишь последние сутки мне несколько лучше и должен признаться, что я заставил здесь всех волноваться. Ты знаешь этих врачей лучше, чем кто бы то ни было — от их методов порой быстрее отправишься на Тот свет. Я знаю, что такое моя болезнь и знаю, какое мне нужно лечение — я принял его, принял всю ситуацию, хоть и через их возмущённые вопли, отказался совсем от приёма лекарств. Сегодня я чувствую себя почти хорошо и Бог даст через несколько недель смогу отправиться в дорогу. Я решил, несмотря на наши планы, скорее вернуться в Петербург. Чувствую себя, как преступник, который вынужден прятаться... Такая роль мне отвратительна. Теперь, когда я знаю свой истинный путь, я должен по нему идти открыто, не сомневаясь... Заканчивая это письмо, я ещё раз хочу обратиться к тебе с искренней просьбой: береги себя. Не хочешь ради Отечества, ради России, береги себя ради меня. Мы через многое с тобой прошли. И я прошу: не покидай меня, а я тебя не покину. Обнимаю тебя, навеки преданный тебе Александр.

***

— Людям других городов придётся объяснять, почему траурный кортеж застрял в Новгороде, и их лишают возможности проститься с императором! Если они будут делать остановки у каждой церкви и служить литии, тело государя прибудет в столицу не раньше лета! — Ваше Величество! Вышла такая история... там, при выезде из города траурной процессии, граф Аракчеев сцепился с двумя флигель-адъютантами, которые не давали ему встать на колесницу рядом с Орловым, её возглавлявшим... Чуть не вышел скандал... — Ради Бога, пусть встаёт он, где хочет! Ещё не хватало такого с ним в Петербурге! А Орлову скажите, чтобы относился к просьбам графа снисходительней. Лучше уважить такую мелочь, чем разбираться потом... если ему взбредёт в голову выкинуть что-то на похоронах в Петербурге!

***

Александр исполнил просьбу — он в Петербург вернулся. Только не на коне или в карете, а в роскошном, подбитом шёлком и бархатом катафалке — последней постели усопшего. Покойнику всё равно — он кукла, теперь и правда мумия. Долгий переезд потребовал большого искусства бальзамирования тела, которое стало почти неузнаваемо в гробу. Толпа людей заполнила площадь перед Петропавловским собором. На лицах только немногих читалась скорбь — скорее недоумение и любопытство. События 14 декабря, подавление восстания, последующие аресты вытеснили сожаление по поводу кончины императора Александра. То тут то там в толпе раздавались возгласы, вопросы: «А почему на похоронах нет императрицы?» «За неё здесь Аракчеев хоронит императора. И вместе с ним себя...» «Закопать бы с покойником змея! С каким торжественным видом он стоит!» К гробу слишком близко никого не подпускали. Николай велел к тому же, что тот оставался открытым только самую малую часть похорон. Когда же крышку подняли в соборе, возглас ужаса раздался с разных сторон. «Господи... от чего он скончался?» «Говорят, от простуды...» Алексей не сводил взгляда с тела, утопающего в цветах и парче. Несмотря на приложенные усилия и грим, следы разложения исказили черты покойника слишком уж заметно. Обычно мёртвые лица выглядят сухими и вытянутыми, но лицо Александра напротив, раздулось, потемнело и был виден зловещий зелёно-жёлтый цвет кожи. — Господи Боже, ты был бы расстроен, зная, что будешь таким в свой последний день на земле... — тихо прошептал Алексей. 1814 — Хватит смотреть на меня... — Александр недовольно переворачивается на другой бок. Потом вдруг резко садится на кровати и чихает. Это кажется Алексею смешным. — Будьте здоровы, Ваше Величество... — он хлопает его по спине, и тот чихает ещё раз. Потом зевает, потягивается. Ещё довольно рано, около шести часов утра. В окне виден туман, он покрывает верхушки деревьев, скрывает очертания домов, и Алексею кажется, он послан, чтобы в этот час скрыть и их преступление. Он уже заметил, что раньше туман часто бывал, когда Александр приезжал к нему в Грузино. По утру так вообще ничего не разглядеть. Кажется, если открыть шире окошко, он заползёт к ним в комнату и утопит всё в своём белом дыме. — Мне не нравится чувствовать, что ты смотришь на меня, пока я сплю. Прекрати это делать. Тебе бы понравилось, если бы тебя кто-то рассматривал? — Мне нравится смотреть на тебя... на себя смотреть я не стал бы... — тихо произносит Алексей и, наклонившись, целует его в лоб. Александр обнимает его в ответ, тянет на себя, стягивая и отбросив небрежно одеяло на пол. Лёжа на нем сверху, Алексей покрывает нежными поцелуями его лицо, радуясь, что тот проснулся и он может делать всё это, не боясь разбудить. — Ты похож на святого... я говорил? — Говорил. И это глупость... Он улыбается той ласковой улыбкой, которую Алексей любит больше всего, естественно, если та была обращена на него. Он вспоминает, как изменялись их отношения за эти годы. Десять лет назад в его власти было лишь удовлетворить своего бесценного друга, заставив Александра достигнуть с ним наслаждения, чтобы потом уйти и ждать очередного приглашения, как собака, привязанная к столбу, ждёт, когда заберёт её хозяин. Теперь ему кажется, что достаточно порой посмотреть на Александра или сказать всего лишь слово, чтобы тот МНЕНИЕ своё или РЕШЕНИЕ поменял. Их близость не просто удовлетворение плоти. Александр медленно переворачивается на живот, и он целует его спину, приспуская одной рукой с его бёдер белье. Александр чуть приподнимает их навстречу, выражая готовность, и Алексей прижимается к нему, осторожно и нежно. Они столько раз делали это, а он до сих пор боится причинить ему боль и волнуется, когда император начинает требовать от него жёсткости и напористости. Теперь он всё чаще хочет, чтобы Алексей «не разводил церемоний». При этом он не позволяет брать себя лицом к лицу, и это правило Алексея огорчает. Он любит видеть это лицо на пике наслаждения. Но требовать такое после того, что тот ему и так позволяет с собой делать, было бы уже совсем преступно. Ощущения... вначале привычное, легкое сопротивление мышц, которое он с невыразимым удовольствием преодолевает, входя до самого основания. Ждёт немного и начинает двигаться, сначала медленно и осторожно, потом всё ускоряясь. — Глубже... — сдавленно выдыхает Александр. Он лежит, вцепившись руками в подушку и утопив почти в ней лицо. С годами он стал более сдержан, нежели в первые годы их свиданий. Иногда Алексею не хватает тех его стонов, в которых наслаждение будто боролась со стыдом за право переживать такие ощущения... Алексей закрывает глаза. Он слышит теперь только частый скрип кровати, шумное дыхание рядом и стук собственного сердца. Он чувствует, что близок совсем к разрядке и шёпотом спрашивает на ухо разрешения... оно у него есть, и всё же ему доставляет удовольствие тем самым выражать свою внимательность и почтение. — Можешь в меня... — слышит он короткий ответ. Он исполняет его волю... изливаясь в это тело, он отдает ему себя. И пусть лишь на короткий миг, но чувствует себя наполненным, цельным. И в мире всё словно приобретает завершённость и сам он счастлив абсолютно. Всего несколько минут... — Мне кажется, что если ты однажды оставишь меня, то я умру от горя. Александр долго молчит, обдумывая его слова. Спустя некоторое время они лежат рядом, на спине. — А если я умру раньше тебя? — Пожалуй, только в этом случае я и смогу тебя простить. Александр вдруг потянулся к тумбочке рядом, открыл нижний ящик и достал оттуда маленький чёрный бархатный мешочек. Протянул ему. Алексей развернул мешочек, сунул пальцы и с удивлением вытащил оттуда сухое растение. — Что это? — Чертополох. Я его ношу везде с собой, как свой талисман. — На что он Вам? — От сглаза. Я сорвал у тебя во дворе дома. Ты знаешь, что ему приписывают магические свойства отгонять злых духов? Алексей закатил глаза. Александр засмеялся, зная, что он отреагирует именно так. — Это колючка. Сорняк. Ты стал очень мнителен и суеверен. Александр забрал у него мешочек и убрал обратно в шкафчик внизу. Алексей подумал, как это по-детски глупо носить с собой какую-то сушёную колючку и верить, что она может от чего-то там уберечь. Ей Богу, раньше тот спал с пистолетом и это было разумнее. Убрав «амулет», император улёгся на спину и закинул за голову руки. Некоторое время смотрел на него, потом тихо произнёс: — Возьми меня снова... Я ещё раз хочу... — Ваше сиятельство, вам плохо? — прошептал ему на ухо стоявший рядом Клейнмихель. Алексей вытер лицо, мокрое от пота. Люди в соборе переговаривались всё громче, он слышал ненавистный ему звук голосов, напоминающий гудение мух... Мух у навоза... Алексей глубоко вдохнул. Он чувствовал его уже некоторое время... Запах. Его не спутать никогда и ни с чем. Это запах гниющей плоти. Даже запах ладана не мог теперь перекрыть этот усиливающийся с каждой минутой смрад. Внезапно раздался шум и звук упавшего тела. Это без сознания упала императрица Александра. Чтение прервали, женщину подняли и усадили, приводя в чувство. — Закройте гроб. Немедленно! — раздался приказ императора. С шумом захлопнулась крышка. Алексей вздрогнул и закрыл глаза.

***

— Ваше Величество, граф Аракчеев, памятуя о данном вами дозволении иметь к вам просьбу, выразил весьма странное пожелание... не знаем, как быть тут... — Так и чего же он хочет? — Кусок гроба, в котором тело покойного Александра Павловича перевозили из Таганрога в Москву.

***

«Мой дорогой друг! Хоть мы и виделись всего два дня назад, но я проснулся среди ночи и мне захотелось написать к тебе. Когда ты ушёл от меня сегодня утром, мне стало очень плохо. Каким одиноким я чувствую себя здесь, во дворце, окружённый людьми, которые называют себя моими друзьями! Я предпочёл бы, чтобы все они ушли, и только ты со мной остался. Кому ещё могу я так довериться, как я доверился тебе? Веришь ли ты в мою преданность, так же, как я в твою? Алёша, в этот раз я заметил, как странно ты бывает смотришь на меня. И мне вдруг стало страшно, не злоупотребишь ли ты моей доверенностью к тебе? Моей привязанностью? Нет ли у тебя ко мне какой обиды? Я, кажется, иногда схожу с ума и становлюсь ужасно подозрительным. Всё это от недоверия к людям, мне хотелось думать об этом мире лучше, но с каждым годом я разочаровываюсь только сильнее. Я пишу это письмо теперь совсем в ночи и должен сознаться, что безумно по тебе тоскую. Поверь, мой друг, ты мне бесконечно дорог! И если тебе кажется, что я недостаточно выражаю тебе свою любовь, что ты желаешь ещё большего, будь откровенен со мной. Не скрывай своих чувств, ведь ты видишь, как я им отдаюсь. Я рискую более тебя, не забывай. Напиши мне, я хочу прочесть, как ты меня любишь. Ты говоришь мне это каждый раз, но я хочу иметь такое письмо от тебя, чтобы перечитывать его. Я должен остановиться теперь, я еле сдерживаюсь... Но мне проще к тебе писать, чем говорить с тобой. Прощай, твой А.» То самое письмо. Он пометил дату — ноябрь 1806 года. Неужели... двадцать лет назад и он писал ему ТАКИЕ письма? Алексей поцеловал листок бумаги и поднёс уголок его к огню свечи. Пламя охватило лист и строчки, надписанные красивым, широким почерком, осыпаясь пеплом, таяли, падая на стол. Ну вот и всё теперь. Ему письма не жалко. Он знает его наизусть, а воспоминаний у него отнять никто не сможет. Дверь комнаты отрылась и внутрь зашёл, стряхивая капли от дождя, мужчина. Увидев его, Алексей вскочил и бросился навстречу. — Ну, химик! Что там... говори! — он схватил его за плечи и сильно сжал. Тот вытер мокрое лицо, потом в каком-то страхе огляделся. Перекрестился. — Сомнений быть не может. У государя был, однако, крепкий организм... боролся до самого конца он. — Состав определить не сможешь? — Вероятно, комбинация из ядов, я предполагаю искусственное их происхождение. Чтобы определить точнее состав мне нужен труп или отчёт о вскрытии хотя бы... — Всё. Иди теперь... — Алексей отпустил его и отошёл. — Ну, чего стоишь? Свободен! Я не желаю больше ничего знать! Зачем мне это? Какая разница? Мужчина в смущении надел обратно шапку. — Сожги, что там осталось... — граф машинально сунул ему в руку несколько монет. Тот пробормотал слова благодарности и вышел, кажется, с огромным облегчением. Алексей упал обратно на табурет, заплакав.

***

9 апреля Аракчеев подал императору прошение об отпуске для прохождения лечения за границей. Николай дал дозволение на отпуск, а вместе с ним пожаловал из государственной казны 50 тысяч рублей на дорожные расходы. Известие об этом вызвало разговоры. Одни были уверены, что этим жестом щедрости император демонстрирует графу свою особую благосклонность, и карьеру Аракчеева ждёт очередной взлёт по возращению. И только некоторые высказывали предположение, что Николай тем самым как будто хочет «откупиться» от утомившего всех фаворита его брата. Алексей же полученные деньги направил Марии Фёдоровне, сопроводив письмом, в котором просил подаренную сумму обратить в капитал, на процент с которого воспитывать в императорском военно-сиротском доме пять девиц. Им же надлежало именовать пансионерками Императора Александра Благословенного. Николай, узнав о том, как тот распорядился деньгами, встревожился и как оказалось, не зря. Спустя некоторое время ему доложили новость — будучи за границей, Аракчеев напечатал письма Александра к нему, естественно, не спрашивая на это позволения. Едва граф вернулся из поездки, Николай тут же потребовал его к себе для разговора. — Мой несчастный брат... Завещал о вашем положении позаботиться. Я свято чту его просьбу. Но я в недоумении. Эти письма, которые вы опубликовали... С какой целью? — император едва держался, чтобы не кричать. — Я хотел всего лишь напомнить, кем был при государе. Я отдал ему всю жизнь, всего себя. — Никто о вашей роли не забыл... Но если у вас есть ещё какие письма Александра... я вас прошу их все вернуть! — резко произнёс император. — Как прикажете... — покорно ответил граф. — Поверьте мне, никаких корыстных целей я не преследую. И я ни в коей мере себе бы не позволил хоть в чём-то опорочить его имя. Вам не о чем волноваться. Всё личное меж нами — вот здесь... —он показал себе на голову, потом на грудь. Николай при этом демонстративно отвернулся и стал смотреть в окно. «Он знает. Или догадывается. Иначе не нервничал бы так сильно и не боялся. Чего боится... что тайна выплывет? Позора?» — Я... верю вам. И уповаю на вашу порядочность, которую вы доказали, служа престолу. — Ваше Величество, кончина обожаемого мною Государя отца и благодетеля... — при этих словах Николай нахмурился. — Глубоко запечатлелась в моём сердце, и потому мой долг велит мне быть откровенным с вами. Николай тяжело вздохнул и сел за стол. — Ежели вам есть, что сказать, граф, то говорите. Сперанский сидел в приёмном зале, когда увидел Алексея, выходящим от императора. Он радостно встал ему навстречу. Они не виделись с момента его отъезда из Грузино и теперь, встретив его у Николая, он решил, что Алексей решил всё же вернуться к делам. Граф поприветствовал его и даже обнял. Михаил Михайлович сказал, что ждёт аудиенции у императора, и Аракчеев тут же с ним присел. — Так время есть. У него теперь Орлов. Когда ещё нам теперь поговорить случится, — задумчиво произнёс он. Он плохо выглядел, как будто и не лечился вовсе. Сперанский поразился перемене, которую заметил с первых слов. От Аракчеева веяло апатией, каким-то глубоким безразличием ко всему. Он заметил это, потому что видел графа неоднократно в этих же стенах. И тот всегда был несколько на взводе, куда-то всё спешил, иногда ругался с кем-то, был озадачен. Странно было видеть его теперь таким, с равнодушным видом, обратившего взгляд в окно. — Я слышал, ты вёл дело декабристов... — заметил он. — Да, нелёгкий, однако, год выдался. А у тебя подавно... подумать только, ведь с многими из них мы на ноге короткой были... Вот как бывает. Батеньков, Бестужев... Трубецкой... И где они теперь? Сперанский нахмурился, вздохнул. Он как бы дал понять, что эту тему обсуждать не хочет. — А что, Михал Михалыч, известно ли тебе как умирал государь? Я имел возможность прочесть медицинские записи Виллие... — неожиданный этот вопрос застал его врасплох. Сперанский скосил на него взгляд и пожал плечами. — Доводилось ли тебе когда-то видеть, как кошка охотится за своей добычей? Она, если поймала птичку... не убивает её сразу. Она может ранить её, играть с ней... потом оставить даже... дать ей возможность прийти в себя и попытаться улететь. Потом напасть снова и так медленно её замучить. Говорят, что животным не присуще коварство, но вот собака так играть со своей жертвой и мучить её не станет. Задушит сразу и сожрёт. Так вот... к чему я. Виллие мне рассказал, что в последние сутки император был так измучен приступами лихорадки... что он уже молиться начал, чтобы Господь эти мучения прекратил и призвал его к себе. И сказал, что самым ужасным здесь было видеть, как смерть будто бы уже забрав его, потом вновь возвращала его к жизни. Чтобы мучения продолжать. — Он сделал паузу и, не обращая внимание на напряженное лицо, продолжил. — Он страшно умирал. Он ничего уже не мог. Ни встать, ни сесть... ещё пытался что-то говорить... потом началась агония. И продолжалась она долго. Очень долго. Виллие сказал, у него в ушах до сих пор стоят эти предсмертные хрипы и икота... Вообрази, каково всё было это наблюдать тем, кто был там с ним... — Зачем ты мне всё это рассказываешь? Какой кошмар... — тихо произнёс Сперанский. — Не знаю. Я подумал... тебе будет, может быть, приятно это знать. — Приятно?! — И вот ещё что интересно... Читал я отчёт о вскрытии. Там очень всё сумбурно. Диагноза его болезни нет. Есть описание поражений органов... прежде всего мозга, печени и желчного пузыря. Конечно, делали всё в спешке. Но когда я Виллие спросил, так от чего он умер, он мне ответил: кровоизлияние в мозг. Ну согласись, что нет такой болезни. Зато Тарасов, который вскрывал и бальзамировал сказал, что это типичный брюшной тиф. Я ещё подумал, какая странная болезнь... никто ею, кроме императора, не заболел. Никто не заразился... Три доктора не смогли поставить ему диагноза... сколько? Две недели? Чем они его лечили, если от лекарств ему становилось только хуже?.. — Алексей Андреевич, всё это очень грустно, но никак я не пойму, к чему ты клонишь? — Я даже не клоню. Я вполне уверен, что государя отравили. — Отравили?! Кто? — Сперанский аж подскочил на месте. — Ну, такие детали мне, конечно, не известны. Кто отравил конкретно, то есть, кто и как яд ему давал, я понятия не имею. Кто угодно мог. Хотя бы тот же Виллие. Барон Дибич... князь Волконский. Сейчас же, сам знаешь, такое время... каждый в каком-то тайном обществе состоит. Да вот хотя бы даже сама императрица... — Елизавета Алексеевна? О Господи, не может быть! — А почему? У неё вполне мог быть мотив. Обижена на мужа за годы пренебрежения. Я знаю этот тип женщин. Тихие с виду, они способны на расчётливую и хладнокровную очень месть. В конце концов, её же он повёз лечить... Может, и она состояла в заговоре... — Какая глупость! Господь с тобой! Ну не такого она склада человек... как даже додуматься до такого можно! — Стало быть, против идеи отравления ты не споришь... Это хорошо. А что до того, кто мог или не мог принимать участие в заговоре... Ну, вот знаешь, ты же принимал, почему бы не быть там и императрице... Сперанский обомлел. Он сильно побледнел, а потом нервно засмеялся. — Да ты, по-моему, совсем впал в паранойю... — Брось, Михал Михалыч. Относительно тебя мне всё давно известно. А он ведь подозревал, что кто-то из своих тут ему гадит... Но из меня-то дурака не делай... — он улыбнулся. — Ты был не только в курсе действий революционеров... ты очень грамотно всё выстроил и их направлял. Не получилось правда... ну, да ладно. — Ты меня сейчас обвиняешь... Как ты можешь думать, что я... Что я бы... пошёл на убийство человека? — он был так возмущён, что даже начал заикаться. — Не знаю, кто на что пошёл. Но ты не простил ему своей опалы. Ты понимал, что больше не влияешь на него. Тебе не нравилось всё, что он делал. Ты это даже не скрывал... Помнишь, как-то на параде ты сказал: «он сын своего отца»... Я это хорошо запомнил. — Да, я с этим спорить не буду! Я так говорил! Он сам сходил с ума и тянул страну в пропасть! — в ажиотаже воскликнул Сперанский. — И кому как ни тебе было это всё известно? Он не руководствовался уже здравым смыслом! Одними только собственными больными мотивами... Может быть он так наказывал себя... я не знаю! Но то, к чему он шёл неизбежно бы привело ко взрыву... Но к его смерти я никакого отношения не имею! Я никогда бы не стал участвовать в таком! Хотя, признаюсь честно, я не удивлен, если там было всё так, как ты подозреваешь. — Положим, к его смерти ты отношения не имеешь, но ты не мог не понимать, что она ему грозит в случае удачного исхода ваших дел. Заметь... разве я тебя сужу? На всё есть свои причины. Только когда мне начинают вот это всё говорить про отечество и прочий вздор... я верю только в личные мотивы... — Не суди о моих чувствах по себе! — Убрать меня... вывести из строя... И способ выбрали... беспроигрышный... К сожалению, убийц Настасьи нет в живых, и я не мог уже узнать, кто именно и сколько заплатил им. Жеребцов вышел на это... но и его убрали вовремя. Но документы его я почитал. А ты, когда в Грузино приехал и трепетно так там за мной ходил... будь я не я, я может и поверил бы, что ты из сострадания... Но нет, ты просто подбирал концы. Чтобы не дай-то Бог там кто-то проговорился ещё и на тебя не вышел... Торчал два месяца со мной... боялся, что я сорвусь к нему и уеду? Ты думал, что ты раскрыт? Нет, о тебе он ничего не знал, хотя имена многих у него были. Он слишком долго думал, что делать с ними. Милосердный... он смерти их не хотел. Не хотел огласки. Я должен был с вами всеми разбираться... вот же свезло тебе, а? — То есть, ты считал меня предателем и ему не рассказал? — язвительно произнёс тот. — А думаешь, я просто так помог тебе вернуться в Петербург? Вернуть его расположение... — Алексей весь подался к нему вперёд. — Я знал о твоих связях с ними еще с пятнадцатого года. И я хотел, чтобы... чтобы случился этот бунт... Я хотел... наказать его.... — он замолчал. Сперанский смотрел на него долго, потом произнёс: — За что?.. Что он такого тебе сделал? Ты получил от него всё... — Долго объяснять. За многое. — Да ты сумасшедший, Алексей Андреевич... — тихо сказал мужчина. — Так может быть мы оба... поэтому и смогли сойтись... и так надолго. — Откуда ты вообще всё это взял? Отчёт о вскрытии... Документы... Твой вывод об убийстве просто домысел!.. — Ну, скажем так... есть у меня связи в императорской семье. Со старых лет... и твой вопрос предвосхищая, я так скажу: государю теперь и самому об этом наверняка известно. — И зная, он не обнародует историю с убийством? Не станет искать виновных?.. Допрашивать? Граф смотрел на его бледное, вспотевшее лицо. Внезапно дверь открылась, из кабинета вышел Николай. Его сопровождали два офицера в форме полицейских. Сперанский вскочил и посмотрел на Алексея. — Ты... — Сперанский! — император с улыбкой похлопал его по плечу. — А что же вы сидите, не заходите? Я ведь вас жду давно... Михаил Михайлович вновь в недоумении посмотрел на графа. Тот пожал плечами, усмехнулся. — А знаете... поедемте теперь ко мне, поужинаем... Мне с вами надо обсудить несколько вопросов. Так что спускайтесь. Я жду вас в своей карете. С этими слова Николай прошёл мимо и, не взглянув на графа, стал спускаться вниз по лестнице. За ним последовали два офицера. — Ему теперь ходить так видимо придётся, до конца жизни... — произнёс граф, провожая взглядом императора. — Так отвечая на твой вопрос, Михал Михалыч... При прочих обстоятельствах... возможно. Но не теперь. У императорской семьи на то, возможно, есть свои причины... Ладно... тебя там ждут уже. И мне уж надо ехать... Прощай. Он сделал шаг в сторону, но Сперанский удержал его за руку. На его лице было недоумение. — О чём же вы говорили с Николаем? — О моей окончательной отставке. — Ты мог бы послужить ещё! Всё было бы иначе теперь. Алексей грустно улыбнулся. — Мог бы. Но не хочу.