Ветер

Гоголь растерянно обводит взглядом пространство. Их трейлер, по сути просто пространство в автобусе, свалка вещей: шкаф со скрипучей дверцей, которую они столько времени собирались поправить и до которой никогда не доходили руки, столик, заставленный тарелками и чашками. Свитер, неряшливо брошенный на спинку стула. Его свитер. Гоголь делает шаг, вытягивает руку, и пальцы касаются мягкой шерсти, ведут по цветным узорам дальше. Они купили его в пути на какой-то из дорожных распродаж, одной из многих, что они встречали. Сигма, хоть и не носил ничего подобного раньше, влюбился в него мгновенно, они потратили последние деньги и ещё несколько дней перебивались как бродячие псы чем придётся, но впоследствии Гоголь ни разу не пожалел об этом: Сигма любил этот свитер, не выбирался из него ни днём ни ночью, согреваясь в мягкой шерсти, скрываясь от жестокости мира в уютных вязанных узорах и вытянутых рукавах, которыми так удобно было согревать руки. Гоголь смотрит на свитер и он кажется ему старым и выцветшим, Гоголь замечает растянутые петли и торчащие цветные нити. Как глупо. Такая подходящая ему вещь, что-то, что ещё несколько часов назад излучало тепло и уют, разом тускнеет теперь, на глазах старится и осыпается, окрашиваясь в серый оттенок бессмысленности. Ему хочется наклониться, прижаться к шерсти носом, запах вдохнуть, как он всегда и делал, почувствовать ещё, совсем как обычно, как много раз до. До. Гоголь отбрасывает свитер от себя, отшатывается назад, хватается длинными паучьими пальцами о край стола, чтобы не упасть. Сердце нехорошо ускоряется. Нельзя. Нет. Нельзя. Если он сделает это, если почувствует даже отголосок его, он… Нет. Гоголь чувствует подкатывающую к горлу тошноту, отворачивается. Взгляд падает на стол — на самом деле барная стойка у самого края трейлера, заставленная крошечными баночками и всем тем, что помогало им жить долгое время. Рассыпанный сахар, который он всякий раз случайно рассыпал, не в состоянии донести ложку до чашки, который после убирал Сигма. Никогда не злясь и не раздражаясь. Чайные ложки, до этого стоящие в отдельном стаканчике, теперь — опрокинутые на столе. Две чашки и открытая баночка с шоколадным порошком. «Когда вернёмся — сделаю нам горячий шоколад, — сказал Сигма, убирая волосы в низкий хвост. — Можем добавить в него те мармеладки, что тебе нравились, помнишь?» Гоголь помнит, и они действительно очень, очень ему нравились, но сейчас не может смотреть на чашки, и что-то подсказывает, что и на маршмеллоу он смотреть не сможет больше никогда. Он делает ещё пару шагов — в тёмную часть трейлера, где они расположили кровать. Только-только появившись в нём, Сигма заявил, что, хоть они и спят отдельно, он не станет терпеть беспорядка, и уж что-что, но застилать кровать Николаю придётся. С тех пор, как Сигма перебрался с ночлегом к нему, они никогда не застилали её. И сейчас Гоголь покачивается, шагает вперёд и падает в ворох подушек и смятых одеял. Один. Гоголь закрывает глаза, по окнам снаружи бьёт ледяной ветер, он вздрагивает от холода. Он надеется заснуть и проснуться в реальности за сутки до этой.