Ветер

— Помоги мне убить Достоевского. Фраза, с которой всё началось, на которую он даже не ожидает услышать согласия… Которое Сигма ему всё равно даёт. Гоголь не знает, отчего. Он вообще его не понимает, но это не слишком волнует его в тот момент. Николай смотрит на опущенные плечи юноши, замершего на скалистом выступе, смотрит на растрёпанные после падения волосы и окровавленную одежду. И не понимает, с чего Сигме вообще соглашаться. Ему, потерявшему всё в своей жизни, а теперь лишённому последнего, что он любил. Но Сигма всё равно соглашается на заведомо проигрышное дело. И этим сражает Гоголя в самом начале их близкого знакомства. Оба понимают, что это будет совсем непросто: они работали с Фёдором, представляют примерно склад его мышления (потому что никто в мире не может точно сказать, что происходит в его голове), и понимают, что даже просто добраться до него — не то, что обыграть — задача, с которой не справиться без плана. Но когда Сигма закономерно озвучивает вопрос, когда подмечает, что им нужно что-то совершенно особенное для того, чтобы обмануть его рассчётливость, Гоголь ненадолго теряется.

***

Впервые он услышал это ещё так давно: они с Фёдором возвращались с какого-то задания, его накрывало от адреналина, веселья и боли — он проебался тогда, получил пулю в плечо: ничего серьёзного, кровь почти остановилась, но возможность смерти всегда казалась ему лучшим триггером для осознания жизни, а боль… Что ж, она была выражением свободы и жизни, давала ощущение существования здесь и сейчас, и Гоголь чувствовал, как всё это переполняет его, расширяется давлением в груди, яркими искрами стремится наружу вместе с остальными чувствами. Что ж... Он никогда не отличался сдержанностью. И в тот вечер он сделал то, о чём не мог и мечтать. Чего боялся и жаждал. О чём думал и не думал одновременно, но всегда сохранял… не отголосок мысли даже, а так, размытый отпечаток, скрывая желание от самого себя. В груди, у самого сердца. В тот вечер он его поцеловал. Это вышло случайно: эмоции били через край, искрили от удачного дела и хорошего окончания, ощущения свободы и жизни. Вокруг них на опустевшей улице не было ни души, они стояли на дороге, ожидая приезда водителя, который должен был отвести их в штаб, и от асфальта пахло дождём, а от Фёдора — сигаретами. Коля не курил, но ему нравился запах, потому что он ассоциировался у него с Достоевским, и он всегда брал у него сигарету и для себя. Всегда наклонялся близко-близко, чтобы прикурить у него. Но в этот раз всё вышло иначе, в этот раз он встретился с ним взглядом и сигарета выпала из дрогнувших пальцев. Ещё несколько секунд он не мог дышать, и разорвать этот зрительный контакт не мог тоже, а потом… Он и сам не понял, что произошло. Просто в какой-то момент обнаружил, что вжимается в него, а сердце грохочет испуганно и гулко, почувствовал, как пальцы Достоевского оттягивают волосы на затылке. Фёдор отвечает на поцелуй хищно и напористо, языком уверенно раздвигает его губы, вызывая дрожь по всему телу и тихий стон. Николай, хоть и начинает это сам, почти сразу отдаёт инициативу и теряется, разламывается в реальности от каждого из этих касаний, мгновенно сдаётся ему. А потом, когда Фёдор разрывает поцелуй, отстраняется, ещё некоторое время приходит в себя: дышит суматошно и часто, а перед глазами пляшут искры. Фёдор смотрит спокойно, поднимает почти дотлевшую сигарету и затягивается снова. Прежнее непоколебимое спокойствие, расслабленное равнодушие человека, который всегда понимает, что происходит. — Ты… Не удивлён? — выдыхает Гоголь. Крутит незажжённую сигарету в пальцах, тут же ломает от нервов. У него дрожат руки. У него кружится голова, у него замирает сердце, у него подкашиваются колени и с ним никогда, никогда такого не было, ни от чего, ни с кем. Фёдор дышит неслышно и ровно. «Ты предсказуемый, — так сказал ему Фёдор тогда, впервые, и говорил после — много раз. — Это было ожидаемо».

***

— Нам нужно сделать что-то непредсказуемое! — объявляет Гоголь, театрально взмахивая рукой. — Что-то, чего Фёдор не смог бы предугадать. Скрыться на время из виду, выйти из игры, только… — на улыбчивом лице проскальзывает тень. — Давай ты продумаешь первый ход. Сигма непонимающе сводит брови, но ничего не спрашивает. Гоголь благодарен ему за это — за то, что не приходится театрально вздыхать, наигранно улыбаться и шутить о собственной предсказуемости для Фёдора. Шутить… И при этом совсем не веселиться. Николай даёт ему ещё какое-то время пока они спускаются со скал, скрываясь от начинающегося дождя и ветра. — Я недавно читал книгу, — начинает Сигма через некоторое время, глядит осторожно, словно пытаясь понять, насколько Гоголь оценит идею. — Там было про дорожное приключение, вроде того. Маршрут — набор случайностей, не думаю, что Фёдор предугадал бы что-то такое. Нам только нужно средство передвижения. Так мы на время сможем выйти из игры, оказаться подальше, но при этом двигаться в нужном направлении. И… Возможно нам удастся скрыть факт того, что мы живы. Ненадолго. — Ах! Дорожное путешествие: очаровательно! Мы поедем на автобусе! Как американцы! — Николай хлопает в ладоши. — Фицжеральд был бы в восторге. Отличный план, так и сделаем! О-о, мы добудем специальный трейлер… Сигма осторожно кивает в ответ, Гоголь смеётся и шутит что-то, начинает нести какую-то чепуху про будущее приключение, отдаёт весельем до нервозности, отмахиваясь от спокойно-насмешливого голоса в своей голове. «Предсказуемо. Отдать ему контроль — ты ещё более предсказуемый, чем я ожидал. Считаешь, нельзя просчитать набор случайностей? Даже твоя идея с трейлером — избитая банальность. Зная тебя…» Гоголь дёргает головой, у него давит в груди, и улыбка отдаёт чем-то совсем нездоровым. Он приказывает себе заткнуться, не думать и не вспоминать, в попытке отвлечься переводит взгляд на юношу рядом. Сигма глядит совсем не как Фёдор: открыто и прямо, мрак не клубится в серых глазах, а открытая заинтересованность, с которой глядит на мир он, немного отрезвляет, возвращает из прошлого в происходящее здесь и сейчас. Сигма говорит, что никогда не ездил на автобусах, и Гоголь, удивлённо охнув и приободрившись разом, принимается рассказывать ему, как это делается в Японии. Рассказывает и о далёкой стране, из которой прибыл он сам, шагает рядом чуть не вприпрыжку, жестикулирует и смеётся, а Сигма слушает внимательно и заинтересованно. Голос в голове ненадолго замолкает. Тьма внутри расступается.