Choose your words

      Теперь он Ситх.       Прямо как про него всегда и говорили. Быть может, именно поэтому Энакин не ощущает того шока и удивления, как следовало бы.       Я — джедай.       Что ж, он может повторять это сколько угодно. Этому все равно не стать правдой.       Да и плевать. Ситх, джедай — это ничего не меняет. Он всегда будет тем, кем захочет его Мастер. Так что названия и ярлыки не имеют ни малейшего значения. Ничего больше не имеет значения. Важно лишь то, что, технически уже не в качестве падавана Оби-Вана Кеноби, Энакин все еще будет рядом с ним. Каждое мгновение каждого дня. Он всегда должен следовать за ним. Всегда защищать его. Всегда боготворить его, как он того и заслуживает.       Энакин вдруг вспоминает свой сон — тот самый сон, который он все никак не может выбросить из головы, сколько бы ни старался, — он едва не стонет от смеси стыда и удовольствия, лелея надежду на то, что однажды видение все же станет явью — ведь теперь у его красноречивого Мастера и впрямь есть златоглазый ученик.       И есть что-то запретное — восхитительно порочное — в осознании того, что теперь он будет наблюдать за богоподобием Мастера своими потонувшими в грехе глазами — двумя злыми солнцами, горящими неистовым огнем под маской холодной стали.       В голове Энакина всплывает старая картинка-иллюстрация — та, которую он видел в книге о различных религиях Галактики, когда был еще совсем маленьким: алчущий демон, завороженный видом ангела и навеки скованный своим похотливым желанием. Без возможности прикоснуться. Не в силах отвести взгляда. Обреченный вечность страдать за свои грехи.       И этот факт, пожалуй, мог бы даже показаться Энакину забавным, не будь он таким ужасающе точным.

***

      После своего «чудесного выздоровления» Энакину приказано оставаться в Залах Исцеления для дальнейшего наблюдения.       — Это только на одну ночь, рыцарь Скайуокер, — уверяет его целитель.       Энакин неохотно соглашается. Мастер велел ему не привлекать к себе слишком много внимания, и Энакин наверняка уверен, что попытки с боем вырваться из Залов Исцеления, только лишь для того, чтобы бежать за своим бывшим учителем, это как раз то, чего ему делать категорически не стоит. Поэтому он остается. Всего на одну ночь. Несмотря на свое плохое предчувствие.       Что, если даже новой Связи будет недостаточно для того, чтобы привязать к себе Мастера, держать его всегда рядом и никогда не отпускать?       Что, если Мастер согласился восстановить их Связь только для того, чтобы успокоить его после и без того тяжелой психологической травмы?       Что, если Мастер больше не хочет, чтобы он был рядом — теперь, когда в этом отпала всякая необходимость? В конце концов, ведь он никогда не планировал обзаводиться таким навязчивым и непослушным падаваном...       В ту ночь Энакин, естественно, ни на минуту не может сомкнуть глаз, и поэтому на следующее утро он не может точно сказать, реальность ли это или лишь его очередной кошмар, когда, подбегая к их комнатам, видит столпившихся у двери юнлингов.       Одного лишь взгляда достаточно, чтобы половина из них бросилась врассыпную, а другая — в ужасе замерла, перепуганная до смерти.       Мелкие поганцы!       И двух недель не прошло с того момента, как его посвятили в рыцари, а они уже начали бегать за Мастером.       Но ведь Мастер не собирается брать нового падавана, правда?       Правда же?       Энакин всегда боялся этого — что в один прекрасный день Мастер найдет ему замену.       С тех самых пор, как он впервые заметил жадные, завистливые взгляды, которые бросали в их сторону другие падаваны и юнлинги, когда они с Мастером шли вместе, Энакин знал, видел — это было ясно, как белый день. Он уже видел его перед своим мысленным взором — ясно, как белый день. Другого мальчишку.       Чужие глаза, с жадностью следящие за каждым движением Мастера.       Чужие руки, обнимающие его.       Чужой голос, томно зовущий его Мастером...       Тошнотворный калейдоскоп образов внезапно затапливает разум Энакина, наполняя каждую клеточку его тела неприкрытой, обжигающей ненавистью.       Почему он должен позволить кому-то другому занять место в сердце Мастера, которое он годами готовил для себя? Выцарапывал его голыми руками — миллиметр за миллиметром — в гранитной скале непогрешимой души, до стертых в кровь пальцев.       Неужели кто-то и впрямь думает, что он просто отдаст свое кому-то другому?       Нет.       — УБИРАЙТЕСЬ ПРОЧЬ!       И прежде, чем Энакин даже успевает подумать, световой меч с шипением оживает в его руке, заставляя оставшихся юнлингов с криками броситься в расспыную.       Мерзкие маленькие ковакианские обезьяны.       Никто не займет место Энакина Скайуокера. Оно не достанется никому. Никогда.

***

      Он на мгновение опускается на колени у двери. Ему нужно успокоиться. Он не может предстать перед своим Мастером в таком виде: он будто наяву видит, как его губы разочарованно поджимаются       Как нецивилизованно, Энакин.       Ну ладно. Спокойно.       Ему нужно собраться с мыслями. Не может же он вечно либо крушить все вокруг в приступе ярости, либо в истерике заливаться слезами, валяюсь на полу у ног Мастера. Ну, вообще-то, он может. Но ему срочно нужно с этим завязывать.       Как долго еще его сможет терпеть утонченный, элегантный Мастер теперь, когда он больше не обязан этого делать?       Что-то подсказывает Энакину, что не слишком-то долго.       Значит, сейчас его единственный шанс. Он не должен его упустить. Ему нужна стратегия. План. Ему нужны слова. Единственное, перед чем не может устоять его Мастер. Единственное, в чем Энакин не очень хорош.       Крифф.       Энакин не знает точно, сколько времени он провел вот так, подпирая дверь и пытаясь успокоиться. Да это и не важно, потому что, в конечном итоге, его разум все равно остался в таком смятении, что, когда он открывает дверь и видит, наконец, своего Мастера, такого очаровательно растрепанного ото сна, то все, что он может произнести вместо своей тщательно заготовленной речи, это:       — Умоляю, не берите другого падавана!       — Энакин...       Мастер выглядит Озадаченным. Еще бы. Сейчас нет шести утра, он еще не пил свой чай, он босой и взъерошенный после сна, и... О, Сила, такой красивый — купающийся в лучах восходящего солнца, неземной и растворяющийся в сиянии света...       Произведение искусства.       Эта мысль внезапно пронзает мозг Энакина, заставляя его замереть на полпути к своему сонному Мастеру, будто наткнувшись на невидимую преграду.       Он — произведение искусства.       Энакину не позволено прикасаться.       Никому не позволено прикасаться.       Никому.       Ноздри Энакина трепещут, он заставляет себя дышать медленно и глубоко. Его грудь вздымается от каждого вздоха и от жгучего желания закричать. Его кулаки сжимаются в попытках не шевелиться, но все тело дрожит, сжатое и напряженное, будто пружина.       Энакин слышит рев собственных слов как будто издалека.       — Если вы возьмете еще другого падавана, я убью его, Мастер!       Холодный пот струится по коже Энакина от шокирующего осознания того, что он только что сказал. От того, что он осмелился сказать вслух. От того, как легко это было. Будто гора с плеч!       Но все же он начинает задыхается на грани панической атаки. Или, скорее, сердечного приступа.       О, Сила! Что же он наделал?       Но Мастер просто слегка наклоняет голову набок, наблюдая за ним с непроницаемым выражением лица и совершенно не реагируя на его гневную вспышку.       — Чаю?       Одно это слово приводит Энакина в чувство быстрее, чем пощечина.       — Что? — Он отшатывается, удивление мгновенно сменяет его сердитое выражение лица, заставляя брови резко поползти вверх.       Мастер бросает на него еще один бесстрастный взгляд.       — Когда у взрослых, рассудительных людей возникают проблемы, они пьют чай и обсуждают решения. И сколько бы ты не вел себя как ревнивый ребенок, ты уже взрослый, рыцарь Скайуокер. И мы будем пить чай.       — Но я не хочу чай! — так по-детски хнычет в ответ Энакин, едва сдерживаясь, чтобы не топнуть ногой.       И я не хочу быть взрослым!       — Хорошо. — Мастер кивает, скрещивая руки на груди. — Чего же ты тогда хочешь?       — Я ... — запинается Энакин, чувствуя себя крайне неловко от того, с какой молниеносной скоростью ответ приходит ему в голову. — Я хочу, чтобы вы обняли меня, Мастер. Как раньше.       И не дожидаясь ответа, Энакин бросается на шею джедая. Слезы ручьем текут из его глаз, когда он чувствует, как сильные руки осторожно обнимают его за талию. Как раньше.       — Вы все еще нужны мне. Не оставляйте меня одного. Вы мне нужны, Мастер. Мне так плохо без вас... — Сотрясаясь от рыданий, он лишь теснее прижимается к поджарому телу Мастера. Он действительно снова чувствует себя ребенком — маленьким ничтожным мальчишкой-рабом с Татуина.       И это так глупо, глупо! Неудивительно, что Мастер до сих пор не воспринимает его как взрослого. В конце концов, Энакин даже сейчас делает как раз то, что обещал себе не делать: он ведет себя как обычно : сначала приступ ярости, а сразу после — слезы.       Он вообще способен нормально вести себя? Или у него есть только эти два режима, между которыми ему вечно суждено переключаться?       — Мастер... — шепчет он между всхлипами. — Мастер, простите. Я не могу... Я не... Я ... Не бросайте меня. Я не могу дышать... Я не могу дышать...       — Тише, Эни, — рука Мастера ласково треплет его взъерошенные волосы. — Ты просто в глубине души все еще сердитый мальчишка, да, милый?       — Да, Мастер, — выдыхает Энакин, громко всхлипывая и поднимая заплаканное лицо от промокшей насквозь туники Мастера, чтобы посмотреть на него своими покрасневшими, умоляющими глазами.       — А я так сильно баловал тебя, мой дорогой, слишком сильно потакал тебе я и так много позволял, — тихо бормочет джедай, касаясь лица Энакина нежнейшим прикосновением. — И посмотри, до какого очаровательного безобразия это тебя довело...       Энакин приглушенно ахает на выдохе, когда Мастер внезапно обхватывает его лицо руками, чтобы прижаться долгим поцелуем к его шраму.       — Разве вы не разочарованы во мне за то, что я так и не научился контролировать свою ярость, Мастер? — спрашивает Энакин тихим, недоверчивым голосом. — Разве вы не собираетесь наказать меня за то, что я вышел из себя? За то, что я пытался... манипулировать вами?       Глаза Энакина все еще круглые от ужаса, будто он до сих пор не может поверить в то, что наделал. Хотя чему тут, собственно, удивляться? Ведь он наговорил всё это, потому что был зол. Он и сейчас зол. Он всегда зол. Настолько на взводе, что не может себя контролировать. А кто бы смог на его месте: проживать каждый день, зная, что никогда не сможешь получить то, чего желаешь больше всего на свете, и быть так близко, но никогда не достаточно? Кто бы не пришел от этого в ярость? Кто?       — Думаю, на этот раз мы можем сделать вид, что ничего не произошло, милый, — любезно улыбается Мастер, вытирая слезы со щек Энакина. — В конце концов, ты теперь на темной стороне. Тебе простительно чувствовать себя немного... неуравновешенным.       — Мне позволено проявлять эмоции? — шепчет Энакин, недоверчиво глядя на своего Мастера круглыми от шока глазами и как будто ожидая, что тот вот-вот рассмеется и скажет ему, что это была лишь шутка.       — А разве я когда-нибудь запрещал тебе это? — Мастер поднимает бровь, улыбаясь озадаченному выражению лица Энакина.       — Но... Но ведь Кодекс же... — Энакин запинается, торопливо перелопачивая годы воспоминаний и пытаясь на самом деле вспомнить хоть один единственный раз, когда Мастер отчитал бы его за то, что он не мог контролировать свои эмоции и превращался в бушующий хаос. Но он не может вспомнить ни единого эпизода. Ни единого...       Усталый вздох.       Раздраженное закатывание глаз.       Смиренный кивок головы.       Но ни разу ни единого слова упрека...       От осознания этого у Энакина кружится голова, и он начинает задыхаться, словно выброшенная на берег рыба.       Всю свою жизнь он пытался противиться правилам, которым, как он думал, Мастер хотел, чтобы он следовал. Вот только, как оказалось, это он сам загнал себя в свою собственную клетку. И теперь, когда он наконец покинул ее, когда он наконец свободен — свободен чувствовать все свои эмоции без страха и стыда, он...       Учащенное дыхание застревает в горле Энакина, и его вихрь мыслей резко замирает: он на самом деле абсолютно не представляет, что же ему делать со своей вновь обретенной свободой. От ошеломления у него кружится голова. Его мир вращается, словно бешеная карусель. Все выходит из-под контроля. Все кажется неправильным. Таким неправильным...       И Энакин не понимает.       Он ничего не понимает.       Он моргает. Медленно. Еще и еще.       Он падает на колени, тяжело и неуклюже, как будто его постоянно подавляемый гнев был единственным, что поддерживало его, а теперь он исчез.       Он вскидывает глаза и смотрит на своего Мастера из-под трепещущих ресниц.       — Мастер... Я не могу себя контролировать... — Он тяжело дышит и с трудом удерживает спину прямо, борясь с собой, чтобы просто не распластаться у ног джедая. — Пожалуйста, мне нужно, чтобы вы контролировали меня. Я отдаю себя вам, Мастер. Делайте со мной все, что пожелаете. Пожалуйста!       — О, Эни, — выдыхает его Мастер с грустной улыбкой, и его пальцы скользят по подбородку Энакина, вынуждая его смотреть вверх и не отводить взгляд. — Ты ведь уже такой большой мальчик. Неужели тебе все еще нужно, чтобы я о тебе заботился? Чтобы говорил тебе, что и как делать?       — Да, Мастер. Прошу вас! — умоляет Энакин, напрочь позабыв всякий стыд и глядя вверх на своего Мастера блестящими от слез глазами. — Я знаю, что больше не могу быть ни вашим падаваном, ни джедаем , но... Мастер, может, вы возьмете в ученики ситха?       Энакин сцепляет руки за спиной и почтительно опускает голову. Его взгляд устремлен в пол, и он отчаянно краснеет.       — Не глупи, Энакин, — усмехается джедай, складывая руки на груди. — Я не Лорд Ситхов. Я не могу научить тебя путям Темной Стороны, глупое дитя. Вставай.       — Нет. — Энакин упрямо качает головой, и его колени еще сильнее упираются в твердый дюракритовый пол. Он не встанет, пока Мастер не примет его клятву верности. — Я знаю, что вы не поведете меня по Темному пути, Мастер, но ведь есть еще миллионы вещей, которым вы могли бы меня научить, и... и для меня будет честью снова стать вашим учеником.       — Как твой учитель, я уже однажды подвел тебя, — вздыхает джедай, на мгновение прижимая ладони к глазам, словно желая защититься от ужасных образов, атакующих его память. — Я не хочу, чтобы это повторилось снова.       Энакин смотрит на него, онемев от возмущения. Он открывает рот, чтобы возразить, но Мастер не позволяет:       — Я подвел тебя, Энакин, — настойчиво повторяет он, и его голос напряжен, как будто слова причиняют ему настоящую физическую боль. — Ты должен был бороться со злом, а не примкнуть к нему! Я тот, кто должен был вести тебя к Свету, а вместо этого я толкнул тебя на Темную Сторону.       — Не говорите так, Мастер! Это не ваша вина! — возмущенно восклицает Анакин. Он хочет сказать, что это все вина Совета, что это они и только они виноваты во всем.       — Не зови меня больше Мастером, — умоляет джедай надломленным голосом и поворачивается, чтобы уйти, но Энакин ловит край его туники, умоляюще глядя вверх из-под ресниц.       — Но ведь вы всегда были моим Мастером. И всегда им будете. Посмотрите, что вы из меня сделали, каким вы меня воспитали. Неужели вы правда думаете, что кто-то другой мог бы заставить меня вот так умолять на коленях?       — Энакин, я...       Впервые за все время Энакин видит, чтобы его Мастер не мог подобрать слов. Что ж, это хорошо. Должно быть, Энакин все-таки смог добиться чего-то своими словами, как и надеялся.       — Вы научили меня всему, Мастер. Вы воспитали меня таким, каким хотите видеть. Так неужели вы действительно позволите кому-то другому забрать меня у вас только потому, что я теперь ситх? Вы правда позволите кому-то другому направлять меня?       — Энакин... — Почти рычание. Предупреждение. Глаза Мастера, темные и грозные, вспыхивают чем-то, чего Энакин никогда в них раньше не видел. Это почти заставляет его отпрянуть, но рука Мастера, внезапно схватившая его за волосы, не позволяет ему отшатнуться. — Ты хоть понимаешь, что предлагаешь мне, милый? — Рука Мастера грубо дергает голову Энакина назад, в таком резком контрасте с его нежностью голоса, что Энакин не может сдержать стон.       — Да! Да, Мастер!       — Не думаю, что ты понимаешь, глупый мальчишка. — Джедай качает головой. — Я не думаю, что ты полностью осознаешь последствия предложения себя кому-то в качестве вещи. Игрушки. А я-то думал, что уж ты наверняка лучше других должен знать, что это влечет за собой.       — Я понимаю, Мастер. Я понимаю, правда!, — хнычет Энакин, наклоняя шею и обнажая свое горло в первобытном желании показать свою покорность. — И я все равно хочу принадлежать вам. Никому, кроме вас. Пожалуйста, Мастер. Пожалуйста, примите мою клятву верности. Я ваш. Я всегда был вашим. Моя сила только для вас. Только вы можете направлять ее. И вам это прекрасно известно. Пожалуйста, Мастер, используйте меня. Используйте меня, как пожелаете. Прошу, я сделаю для вас все, что угодно. Я дам вам все, что хотите...       Внезапно Мастер отдергивает руку и отшатывается от Энакина, как будто сказанные им слова обожгли его.       — Энакин. — В его голосе снова слышится предостережение. — Ты должен прекратить это немедленно и уйти. Сейчас же.       Он и сам поспешно поворачивается к выходу.       — Нет, пожалуйста, пожалуйста... — Энакин в отчаянии ползет за удаляющейся фигурой своего Мастера на четвереньках, умоляя срывающимся голосом. — Позвольте мне доказать вам, что я не лгу, Мастер. Прошу, дайте мне шанс. Я буду достоин вас. Я заслужу ваше одобрение. Я буду бесконечно предан лишь вам одному...       — Ты должен быть предан Храму, — перебивает его Мастер, хлеща словами, словно кнутом. С каждым мгновением его лицо все мрачнее и мрачнее.       — Вы мой Храм, Мастер, — прерывисто шепчет Энакин, с благоговейным трепетом прижимаясь губами к босым ногам джедая. — И я присягаю вам...       Когда ему отвечает лишь тишина, Энакин, наконец, осмеливается поднять свои умоляющие глаза, полные непролитых слез, и смотрит, как веки его Мастера на мгновение закрываются, пока слова омывают его кожу.       Клятвы верности Энакина окутывают его фигуру послушным скользящим по телу шелком. Они сверкают словно бриллианты. Они одевают его в самые роскошные и изысканные оттенки королевского пурпура и золота.       — Мастер... — благоговейно шепчет Энакин, глядя на него полными невыразимого восхищения глазами..       Вырванный из своего внезапного транса, джедай вздрагивает, резко втягивая носом воздух, и видение будущего рассеивается перед глазами Энакина.       — Ученик...       Это слово звучит восхитительно, маня скрытым обещанием того самого мира из сна, в котором Энакин так хочет жить.       — Спасибо, спасибо, спасибо, что приняли меня, Мастер, — язык Энакина ласкает это слово, пока оно не тает, такое сладкое и пьянящее на его губах, что делает его еще более особенным, чем раньше, если это вообще возможно.       Его Мастер милостиво улыбается, зарываясь рукой в растрепанные кудри Энакина и наблюдая за его поднятым лицом со странным зачарованным выражением.       — Как бы я хотел, чтобы тебе не приходилось прятать свои прекрасные глаза.       Волна невыносимого облегчения захлестывает бедную, истерзанную душу Энакина: ему больше не нужно чувствовать вину за свои не поддающиеся контролю эмоции, ему не нужно стыдиться того, кто он есть, или бояться, что Мастер отвергнет его из-за его Тьмы. Мастер понимает его. Мастер принимает его таким, какой он есть. Он чувствует заботу, он чувствует себя в безопасности, потому что знает, что Мастер будет направлять и защищать его от него самого.       И Энакин смотрит на него глазами, полными расплавленного золота — расплавленного греха — глазами, отражающими пламя сверхновой его Мастера. И вдруг его память мелькает калейдоскопом картинок, возвращаясь назад, назад — туда, где он был маленьким ребенком в огромном Архиве Ордена; туда, где он открыл старую пыльную книгу, рассматривая ее глазами полными восхищения; туда, где на потрепанной временем странице демон стоял на коленях перед ангелом, не в силах оторвать взгляда от его красоты. И легенда повествовала ему о любимом сыне какого-то древнего бога — самом прекрасном, блистательном и лучезарном из небесного воинства. Энакин уже не помнит странного, чуждого имени ангела — а лишь то, что оно означало. Сияющий. Несущий Свет.       Будучи ребенком, Энакин порой часами сидел, просто уставившись на репродукцию старой фрески в книге, такой же очарованный и восхищенный, как и бедный изображенный на ней демон,, но лишь однажды его взгляд скользнул дальше — вниз по странице, туда, где было подписано название картины. Однако оно каком-то чудом умудрилось застрять в его сознании на долгие годы и вот теперь вдруг проступает в его памяти все тем же замысловатым старомодным шрифтом.       Мятежный дух.