Два стажера, два диспетчера и всего один дезертир

      

1.

      Однажды Грелль принес Рону гранат. Сочные бусины сока, крошащиеся на зубах скрипучими косточками. Кислые, брызнувшие на рубашку яркими каплями, смывающимися много хуже крови.       Ей проломило голову. Гранатовая корка треснула, залила соком роновы белые ботинки, ощерилась сочной багровой мякотью, осколками острых костей.       Рон покачнулся на пятках и брезгливо переступил — ботинки придется отмывать, а вот форменные брюки еще не до конца потеряны. Левый глаз вытек, размазался по щеке кровавой кашицей. Он потянулся к поясу — за учебкой. Когда Рон только ее получил, маленький студенческий серп, тупой, затертый, отмеченный десятками касаний чужих небрежных пальцев, исцарапанный и чуть забрызганный краской — его едва не вывернуло. Косы всегда чувствовались, как продолжение руки, со временем почти врастая в ладони (он однажды слышал — идиотские истории на самом деле, но — если разломить косу старшего, древнего, можно найти мясо и кости).       Сверкнуло железо. Носить такую дрянь — пускай старательно начищенную, отполированную, заточенную в три стадии — Рон считал ниже своего достоинства. Впрочем, как и большинство монотонного труда слуги смерти. Однако стоило на мгновение задуматься о Ней… Рону бы только лицензию на механическую косу, и Она — томящаяся в хранилище, изнывающая без работы, несправедливо забытая, — тут же стала бы его. Не орудием, нет, верной боевой подругой, сливающиеся с ним в экстазе стрекотания лезвий, захлебывающейся в крови, исправно режущей ленты памяти. Он бы полировал Её хромированные бока и слушал тихий гул мотора, страстный и певучий.       Рон сделал надрез по солнечному сплетению, между литых белых грудей — лучшее место для изъятия воспоминаний. Концентрация нервов — для живых, сосредоточение памяти — для них, мертвецов. Никакой крови. Кровь это для неумех и дилетантов (либо для любителей театральщины, вроде Грелля). Кровь — нечистая работа. Коса рассекает не физическую оболочку, проникает гораздо глубже, распарывая швы реальности, удерживающие душу в теле.       Ленты памяти не было.       Рон моргнул. Энис Престон не дышала. Не жила. Не могла жить — с такими травмами не живут даже слуги смерти, куда уж простой человеческой женщине.       А ленты памяти не было. Тонкий разрез в груди затягивался на глазах — тело нематериальное всегда стремиться принять форму физического, и Рон полоснул снова, резко и поспешно.       Ничего.       Еще надрез. Про аккуратность Рон забыл, учебка скользила в мокрых ладонях, капли крови залили ему пальцы, расплескались по истерзанной женской груди.       И снова ничего. Рон замахнулся. Хрустнула грудная клетка. Ленты памяти не было.

2.

— Du hast mir einen Job versprochen! — возмущенно пробормотала Саша, вертя в руках чашку. — Говори по-английски. — Warum? — Weil ich es sage… — прошипел Рудгар. Ему, казалось недоставало пары секунд, чтобы окончательно выйти из себя. — Потому что я так сказал! Сколько ты просила, чтобы помог тебе уехать? Говори по-английски, не привлекай внимания, улыбайся, и сходите к надзирателю, распишитесь, получите комнату, пока тебя не успели вышвырнуть обратно в Мерсбург, — и Саша залилась краской, вцепившись в край формы. Интересно, что сказала бы фрау Бергер, вздумай она и вправду уговорить кого из местных стать её мужем ради того, чтобы точно остаться? Наверняка только улыбнётся, по-матерински потреплет по щеке и пожелает счастья. Без малейшей капли ревности. Отвратительно. — Ты мне обещал работу, — слова, будто нехотя перекатывались на языке. Не её вина. — А это что, по-твоему?       Они пили чай по-стажерски, вприглядку: уставившись на сахарницу, запертую в застекленном шкафу рядом с яркой конфетной коробкой из жести. Ключа ни нашлось ни в одном из многочисленных ящиков. — Достойный труд, — Рудгар стряхнул пепел в опустевшую чашку. Сашу замутило — она была красивая, без единой трещинки, забытая хозяином на краю добротного дубового стола. Теперь придется оттирать с содой. — Я думала, буду диспетчеркой. Как дома… — пробормотала Саша. — Диспетчеркой, — Рудгар цыкнул. — Тут таких желающих, по два на фут. За восьмичасовым рабочим днем и «всё включено» в лазарете. — Но это склад… — Место заключения, — парировал Рудгар, поднимаясь, чтобы размять ноги, и вдруг зачем-то гулко приложил ладонью по одному из заколоченных ящиков. Саша вздрогнула и затаила дыхание. К ее удивлению, ничего не произошло.       Их было чуть за полсотни на крепких стеллажах: одинаковых контейнеров с нанесенными противной синей краской инвентарными номерами. Одиночные камеры метр на два. Почти гробы. — А они там это… — Саша запнулась, — Живые…? — Живее некуда. Только кажется, спят постоянно. Как при регенерации. Или нет, — он поскреб шею размашистими быстро краснеющими полосами. Саша вспомнилось, как кто-то из младших говорил, что в общежитии завелись клопы. Животные боялись мертвых, насекомым всё было нипочём. — В любом случае, это не твое дело. Следи, чтобы никто не лез ни сюда, ни отсюда — остальное объяснит Оливия. Делай, что скажут, улыбайся и… — Говори по-английски, — заскалилась Саша. — Да, — Рудгар улыбнулся неожиданно тепло, и ей на плечо легла крупная горячая ладонь, смяв форменный пиджак. И она глупо и по-детски ткнулась в чужую грудь, даже сквозь рубашку ребристую, как стиральная доска, пахнущую табаком и домом. Рудгар стиснул её неожиданно крепко и ласково. Провел рукой по голове, путая короткие волосы, и выдохнул, щекоча макушку дыханием: — Совсем выросла моя стажерка… Du bist ein großes Mädchen geworden.       Он всегда напоминал ей мужа, и оттого поначалу от наставника хотелось спрятаться, забиться в угол. Только поначалу. В Рудгаре было меньше недостатков — намного меньше, ахтелей на десять, и этого хватало, чтобы не желать снова подсыпать ему мышьяку в суп, а после вздернуться на ломкой яблоне за домом.       Пожалуй, Рудгара даже можно было полюбить. Пожалуй, не будь Саша — Gott bewahre — такой неправильной. Пожалуй, не существуй фрау Катрин Бергер. Днем она учила Сашу держать в руках косу и смотреть ленты памяти — потому что была должна, а по вечерам грамоте — потому что хотела. Фрау Бергер касалась ее горячим плечом в потертой форме и щекотала шею светлыми, почти золотыми от лампы волосами, а Саша мучительно краснела и выводила дрожащей в мокрых пальцах ручкой каракули. Фрау Бергер только хмыкала и качала головой, и отттого Саше становилось еще стыднее и жарче. Саша и сейчас много писала — теперь уже только ей, старательно выводя ровные буквы и не скупясь на изящные закарючки — почему-то Саше казалось, ей должно понравиться. Писала про Рудгара, про новую учебку, про кошку, которую прикормили девочки из архива и которая — sieh mal — их, мертвых, совсем не боится… Не писала только про то, как сильно сжимается что-то внутри, будто кто ленты памяти, не вскрыв, ворочает, от каждого редкого ответа… — Ты мне тоже пиши, — Рудгар совсем не выделил это «тоже», но Саше тут же захотелось провалиться сквозь холодный даже сквозь толстую подошву пол. И снова погладил по плечу. Саша почувствовала, что еще секунда, и навернуться глупые детские слезы. Кажется, ей даже не нужно было быть «правильной», чтобы привязаться.

3.

      Саша отсчитала, пока затихнут шаги за дверью и все-таки тихо заскулила, вцепившись зубами в рукав. Страх и сомнения накатили цельной густой волной, накрыли с головой, забрались за шиворот холодными мурашками. Что скажет фрау Бергер, когда она придёт завтра, после смены? Назовет ее дурой? Или того хуже, напишет Рудгару, расскажет, что Саша соврала, и нет у нее здесь никого, вернее есть, но этот кто-то слишком Катрин… — Слушай, прекращай ныть. Тебе сказали — не положены свидания, — голос был грубоватый, но с яркими визгливыми нотами. Женщина тяжело опустилась рядом с Сашей, облокотившись о стол широким мясистым бедром, очерченным сквозь шерстяную юбку, и устало пробормотала: — И кто только слух пустил…? Языки бы пообрывала, а дальше к Отелло, на опыты…       Саша полузадушенно всхлипнула и подняла взгляд: у женщины на груди болталась связка ключей. Высокая, крепкая, застегнутая на все пуговицы, она напоминала высеченную из камня статую, только раскрасневшиеся щеки чуть шелушились от мороза и ветра, будто старая штукатурка. — Оливия…? — С самого перерождения Оливия, — тут тон у нее смягчился, стал почти жалостливым: — К кому пришла, маленькая?       Маленькой ее не называли уже лет десять. Саша закусила губу: — К вам, — Оливия удивленно приподняла брови, и Саша добавила, судорожно утирая глаза рукавом: — Меня сюда назначили. Регистрационный номер… — Тише-тише…! — она махнула ладонью без перчатки. Пальцы тоже шелушились красным. — Прекрати, я все равно не запомню. Как тебя по имени? — Саша.       Оливия наклонилась — тонкой мелодией зазвенели ключи — и улыбнулась, совсем не зло: — Так не нравится назначение, Саша? — Очень нравится, — она закивала, осознавая, что губы складываются в дурацкую гримасу. — Мне можешь не врать, диспетчерка, — последнее слово Оливия пробормотала после паузы, с каким-то странным удивлением. — И как это вы…?       Оливия рассеянно кивнула на ее пояс: — Учебка у тебя приторочена так, чтобы сразу выхватить. — Издеваетесь… — наконец догадалась Саша, но на всякий случай стиснула рукоять, колющую бедро. — Вам ведь Рудгар всё рассказал. — Правильно, издеваюсь. Присмотреть за тобой просил, вот даже денег предлагал. — Правда? — снова с недоверием переспросила Саша.       Оливия беззаботно тряхнула головой, расплетая тугой пучок: — Неа… А что мог бы? — Мог, — Саша уставилась на собственные руки, нервно смявшие форму на коленях. Оливия улыбнулась: -Эх…. Прогадала…. Двинься, будем чай пить. Расскажешь про Рудгара, про назначение, потом послушаешь инструктаж.       Застекленный шкаф отпирался одним из тяжелых ключей с шеи Оливии. В жестяной коробке конфет не отказалось, только еще одна жменя ключей, и Оливия бухнула Саше в чай добрую ложку сахару (от количества выпитого та уже напоминала себе импровизированный аквариум), даже не став ругать за рудгаров пепел в чашке. Саше было нечего рассказать, и она неловко улыбнулась, в очередной раз отведя взгляд от стеллажей: — Рудгар сказал, они вроде как… Спят.? Как при регенерации. В чем тогда смысл?       «Иногда я тоже была бы не против хорошенько выспаться» — этого она не произнесла, но судя по выражению лица Оливии, та всё поняла. — И долго ты проспишь, даже если тебе раздробить все кости? — Саша пожала плечами. Она плохо помнила этот раздел, но Оливия ответила сама: — Неделю. Может две — если повезет (или нет, как знать?). Остальное — пустота и тишина. А некоторые проводят здесь годы.       Саша затихла. Ящики молчали. — И что же…. Они сами… И… Каждый раз.? — Не знаю. Толстые стенки.       Саше на мгновение показалось, что она слышит, как кто-то вцепляется в собственное мясо, перегрызая сухожилия, как выворачивает пальцы, пытаясь сломать кость. — Тебе здесь понравится, — сказала Оливия. — Дело простое: следи за порядком. Смены по 12 часов, в свободное время можешь читать, — она кивнула на ворох хлипких книжек в шкафу. — Покос два раза в неделю и один выходной.       Ящики молчали.       Оливия открыла одну из дверц на стене — на хлипких гвоздях покачивались ключи, промаркированные такой же синей краской. Ниже лежала затертая папка. — Здесь, — Оливия облизнула палец, перелистнула вконец, оставив на страницах влажное пятно, и ткнула в номера и даты: — Кого и когда отпереть. Ясно?       Саша кивнула. — Показываю один раз, — Оливия лениво провела ногтем линию под чьим-то номером. Остановилась и чертыхнулась: — Вот демоны…. Сегодня. Совсем забыла. — Она сдернула нужный ключ с гвоздя, сунула подмышку журнал и пробормотала: — Показываю один раз. На практике.       Саша топталась за чужой широкой спиной, пока Оливия, близоруко сощурившись сквозь очки, искала нужный номер. Она, наконец, поняла, что они ей напоминают — ячейки крематория или нет, громадные сейфы. — Помоги-ка мне, маленькая… — они ухватили ящик вдвоем за металлические ручки. Тот оказался не таким тяжелым, каким выглядел на первый взгляд и поддался совсем легко, гулко опустившись на пол. Впрочем, Саша до сих пор не могла привыкнуть к своей нечеловеческой силе. — Выглядит не слишком надежно, — осторожно пробормотала Саша. Пожалуй, она могла бы свернуть крышку одними пальцами. — Знаешь, почему твоя Коса способна разрезать всё, что угодно? — Мы связаны, — Саша пожала плечами. — Она такая только пока жнец держит ее в руках. Человеческие ладони истощат ее силу за пару дней, демон или еще какая тварь — и того меньше. — Верно. — То есть… Металл. Они сами питают свои камеры? Как же… — Жестоко? — Оливия улыбнулась. — Восхитительно придумано….       Ключ со скрипом вошел в замочную скважину, и Оливия с хрипом надавила на рукоять, пытаясь провернуть. — А это не опасно.? — коротко спросила Саша. — Вот так просто. Они же отступники… Вроде как, правда? — Опасно? — кажется, Оливия была в секунде от того, чтобы рассмеяться. — Сейчас все сама увидишь. Отступники, дезертиры…. Всё едино…       И подняла крышку. Оливия не была хрупкой, но в руках с увесистым металлическим прямоугольником в свой рост смотрелась почти карикатурно. Как в цирке — «А сейчас на арене самая сильная женщина в Англии, где ваши аплодисменты?!».       Жнец в коробке закашлялся, попытался приподняться на локтях, но тут же рухнул обратно, звонко приложившись затылком о стенку, и тихо, болезненно застонал. — Заткнись и поднимайся, — фыркнула Оливия. — Ты здесь не так долго.       Жнец был высоким мужчиной, лежащим, подогнув под себя босые ноги, покрытые яркими ссадинами — будто ими пытались высадить крышку. Грязные светлые волосы — сплошные свалявшиеся комки — свисали на плечи, сведенные, даже когда он выпрямился и сел, судорожно вцепившись пальцами в борт и прикрыв глаза, точно пытался справиться с тошнотой. — Только попробуй заблевать мне тут пол, — пробормотала Оливия.       Жнец зашелся булькающим кашлем — изо рта потянулась тонкая нить слюны: — Знаешь же… что нечем. — У некоторых выходило. Правда вот кровью.       У Саши по спине проскользнули холодные мурашки. — Ты ведь это шутишь? — спросила она.       Саше на мгновение показалось, что сейчас Оливия ласково улыбнется и скажет: «Шучу маленькая», но она только недовольно цыкнула на жнеца: — Эрик Слингби, регистрационный номер 139838, срок заключения два месяца пятнадцать дней? — он кивнул. — Поднимайся. Забирай вещи и катись. У меня кончается смена, не успеешь — запру до завтра.       Это подействовало. Эрика чуть вело в сторону, будто пьяного — и Саша только сейчас поняла, что он абсолютно голый и неловко опустила глаза за собственные драные ботинки.       Правда тот, кажется, совсем этого не стеснялся: прошлепал, сильно припадая на ногу, вслед за Оливией к неприметному шкафу и тяжело оперся о стену, пока она рылась среди одинаковых картонных коробок с номерами, идентичными ящикам. Синяя краска.       Саша не поднимала взгляд, пока он не оделся — натянул мешком повисшую на плечах форму, сунул очки на переносицу, а ноги в ботинки. На носке левого осело синее пятно.       Эрик тихо выругался, разглядывая что-то блестящее в собственной широкой ладони. Она шагнула ближе и пригляделась. Маленькие серьги-кольца. — Как липку ободрали, — неожиданно пожаловался он Саше, и дернул себя за ровную зажившую мочку уха. — Ладно, штаны сняли, но куда мне их теперь девать, а?       Саша укусила губы — почему-то теперь это казалось неожиданно забавным. — Ты не смейся, — сказала Оливия, — Металл, помнишь? Такие правила. — Прячьтесь, дамы, — пробормотал Эрик, стиснув в пальцах сережку. — Сейчас вас всех порешу. — А ты не зарывайся. Скажу вот надзирателю, что пытался на меня напасть. С холодным оружием.       Эрик протестующе поднял руки: — Ладно-ладно, хватит. Сейчас уберу. Зеркала не найдется?       Зеркала не нашлось, и Эрик прошел вдоль стены к выходу, придерживаясь кончиками пальцев, точно боялся, что опустит и тут же окажется на полу. Дохромал до шкафа, а после наклонился к стеклу и ловко проткнул ухо застежкой, чуть поморщившись. На пол капнула капля крови. — Всё-таки изгваздал… — скривилась Оливия. — Мерзость.       Эрик улыбнулся и проделал то же самое со второй.

4.

      Хлопнула дверь, и Оливия ушла домой. Саша сидела на пошатывающемся стуле, поджав под себя ноги, и смотрела на пустой ящик. Тяжелые солнечные лучи лизали пол, трогали железную обшивку.       Маленький замусоренный двор. Серые стены. Серая трава у стены. Чей-то черный ботинок, повисший на ветке — бедняга стажер.       Эрик, наконец, вышел на улицу, всё так же неуверенно держась на ногах, шаркая и поднимая пыль. — Как вы.? — крикнула Саша. Она распахнула окно и легла грудью на подоконник. В лицо тут же хлынул по-вечернему прохладный воздух. Никаких звуков (ни стрекота насекомых, ни шума ветра), никаких запахов — Саша долго не могла привыкнуть к тому, что из мест, где слишком много жнецов проводят слишком много времени, исчезает жизнь. Что они неосознанно меняют реальность своим присутствием — вытравливая сладкую яркость человеческого мира. — Бывало и похуже, — Эрик шутливо отдал честь и снова покачнулся. Только сейчас Саша поняла, что на левой руке у него не хватает двух пальцев. — Никогда не позволяй им себя сунуть в эту дрянь. — Обещаю, — Саша заулыбалась.       Она зевнула и сняла очки — так созданный ими кусочек мира выглядел гораздо симпатичнее.       Что-то черное прыгнуло на подоконник, едва не сбив ее с ног.       Где-то внизу выругался Эрик: — На… Держи его!       Не вышло — пальцы мазнули по мягкой шерсти, по телу прокатилась приятная горячая дрожь, и животное вырвалось из рук, снова скользнув на землю. — Это… Это.? — она снова надела очки. Существа больше не было, остался только запах — прелые листья и запекшаяся кровь. — Кот… — Эрик стоял, запрокинув голову, по-стажерски удивленно глядя снизу вверх. — Настоящий! — Настоящий… — пробормотала Саша. На пальцах остались черные шерстинки. — Они же должны чуять смерть, да? Не забредать к нам? — Ага, — Эрик кивнул, и потер ладони. — Разве что кто котенком притащил и выкормил, да он и привык. Надо было крепче держать. Сейчас бы обогрелись. — Что? — переспросила Саша. — Ничего, — издевательски протянул Эрик. — Мертвому от живого всегда хорошо. Тепло, да… Ты всё сама поймешь.

5.

      Они были знакомы три недели, и за это недолгое время Алан успел понять одно: наставник ему не нравился. На самом деле, он погано разбирался в людях — Смерть свидетель, не лучшее качество для её слуги — но Эрик и вправду вряд ли был хорошим жнецом. Иначе бы его не бросил.       Иначе бы однажды ласково не хлопнул по плечу (у него никогда не было понятия о личном пространстве): — Надзиратель снова бесится, зовет к себе. Идем, будем воспитывать у тебя иммунитет.       Но Уильяма Спирса не интересовали ни ошибки в отчетах, ни опоздания. Только за десяток пропавших душ.       Потом Эрик сказал ему: — Ты ведь знаешь, что это не я, правда? — Алан только пожал плечами, — Не боись. Не оставлю же я тебя этому рыжему психу? — Грелль не так плох, как ты думаешь. — Конечно… Он еще хуже. Попадешь к нему в ученики — можешь забыть о…. А впрочем, неважно. Всё будет в порядке. И никуда ты не попадешь.       Это было забавно — то, как Эрик, кажется, ни черта не боялся. И еще забавнее то, что это ни черта не помогло. — Знаешь, как называют стажеров, у которых с наставниками что-то случается? — Грелль наклонился над его столом (яркие волосы змеями свились на бумаге) в тот же день, как Эрика забрали — просто и буднично, никаких наручников или даже оружия (по крайней мере, на в виду), только тихое: «Пройдемте диспетчер, до выяснения обстоятельств дела». Оскалил острые треугольные зубы. Аккуратно подпиленные ногти постукивали по столешнице. Плащ сполз с плеч. — И как же? — Сиротками.       Алан нашел в себе силы улыбнуться: — Эрик, слава смерти, мне не отец. — Правильно мыслишь, — сказал Грелль. — Мне никогда не нравились ученики, которые настолько привязываются к наставникам.       Назавтра Алан пожалел о том, что умер. Через неделю — о том, что родился.