Часть 2
16 апреля 2021 г., 09:13
6.
Коса стерла руки, а ленты памяти раскроили ладони в кровь. Эрик никогда не позволял ему жать души. Так уж вышло, когда он в первый день ухватился за их (их общий!) список, Эрик ласково потрепал его по плечу, выцепив из пальцев бумагу, и произнес: — А это тебе еще рано, парень. И в общем-то был прав. Их косы-учебки — всего лишь фикция, красивое украшение, символ, вроде аттестата по окончанию академии — они не предназначены, для жатвы, будто столовый нож, который вполне возможно воткнуть кому-то между ребер, только вот масло по куску хлеба тот размажет с куда большей эффективностью. Ученикам положено было отрабатывать выверенные взмахи (- Каков угол наклона лезвия для наилучшего отделения души, Хамфрис? — Сорок пять градусов, сер.) на затертых муляжах (однажды Алан узнал — это не муляжи, просто куски, выскобленные у какого-то невезучего мертвеца, затертые чужими пальцами до потери цветов и образов), а не тонуть в крови и грязи. Тошнота подступила к горлу. Алан старался дышать ртом. Помогало мало. Ему было восемь. Его закололи ножом — обыкновенным кухонным, еще торчащим из раны, сверкающем на солнце блестящим металлом. — Двенадцать раз, — по спине ребенка мазнули длинные белые пальцы, размазывая кровь. Грелль тут же утер руки о траву, — Тут не поймешь, то ли пацан так долго помирать не хотел, то ли наш друг смаковал, да, Ал.? Он с первого дня взял привычку называть его так — пренебрежительно ласково, будто подзывая к руке щенка. — Я бы его самого… Двенадцать раз… — Алан почувствовал, как пальцы против воли сжались на рукояти учебки. — Тише. Лучше давай поскорее отсеки его душу. — Что…? Мальчишка не приходил в себя, дышал редко и сипло. Губы пузырились кровью. Проткнуто легкое. Алан убрал руку с косы. — Или ты из тех, кто любит посмотреть, как они мучаются…? — он обернулся. Грелль, кажется, говорил без издевки, будто и правда хотел знать. — Мучаются…? — беспомощно пробормотал Алан. — Ты пойми, я не осуждаю… — острая улыбка напоминала зубья пилы. Алая помада только усиливала сходство — кровь. — Просто… Скучно. Дети — не в моем вкусе. А вот взять, к примеру, симпатичного мужчину, такой смертью можно насладиться…. — Меня это не интересует, — выдохнул Алан, стараясь не смотреть вниз — от запаха крови кружилась голова. — Это моя работа — и всё. — Тогда работай, Ал, — он почувствовал в голосе Грелля разочарование, смешанное с презрением. — Отсеки душу. — Мне не позволено… — Я разрешаю, — Грелль смотрел на него сквозь очки. На стеклах играли яркие солнечные блики, длинные волосы вытрепались из тяжелого пучка и спадали на плечи лентами красного заката, тянущегося над пыльной проселочной дорогой, — Возьми косу и отсеки душу. Алана пробила крупная холодная дрожь. Рукоять скользила в мокрых ладонях. Он представил, как маленький ученический серп войдет в чужое тело — с кровью, у него никогда не выходило по-взрослому и умелому «чисто» — как прокатится по предплечьям отдача от удара. Как замедлится время вокруг, оставляя его наедине с чужим рьяно желающим жить сознанием. Он ошибся — крови почти не было. Всего несколько капель попали на пальцы, а нетронутая никем до него, неимоверно-живая лента памяти, горячими щупальцами мелькнула у плеча, едва коснувшись кожи, но даже этого мгновения хватило, чтобы его обожгло куском памяти — болезненными последними мгновениями, чужеродными и липкими. Он крепче вцепился в косу и дернулся когда под ребра вошел иллюзорный нож. Коротко всхлипнул, когда ударили во второй раз. И едва не выронил, косу, когда Грелль вошел с ним в связку, положив пальцы на рукоять косы поверх его собственных. Теперь время стало и для него — теперь и он видел чужую память, и Алану на мгновение показалось, что и Грелль тоже вздрогнул, будто от удара. От этого почему-то стало легче. — Сорок пять градусов? — со смешком спросил он. Чужое дыхание коснулось щеки. Горячие пальцы надавили, поворачивая лезвие в явно непрофессиональное правильное положение, на первый взгляд даже нелепое и неудобное положение, но, то ли от этого, то ли от удвоенных усилий, надрез пошел легче, а коса будто прикипела к руке, на мгновение показавшись почти продолжением пальцев. — Лучше? Алан только кивнул, приготовившись срезать ленту окончательно, как Грелль снова выпустил рукоять, замирая, как и весь остальной мир, и оставляя его наедине с воспоминаниями. Короткая детская жизнь, яркие цвета и громкие звуки. «Лента памяти к концу всегда тускнеет» — вспомнил он чьи-то слова, которые он всегда принимал за неоспоримое физическое свойство материи. Кажется, этот кто-то имел ввиду совсем другое. — Здорово, правда? — Грелль… Чертов Грелль над ним смеялся. В глазах плясали озорные блики. Алан покачнулся, приваливаясь к хлипкому стволу дерева. Голова кружилась с непривычки. С резким чавкающим звуком Грелль одним движением выдернул нож из раны, и Алан сквозь подступающую к горлу рвоту и темноту в глазах почувствовал, как в его занемевшие пальцы вложили липкую теплую рукоять. — Зачем это.? Грелль беззаботно дернул плечами: — Подарок на память, трофей — называй, как хочешь. Всё же это — твоя первая настоящая душа, я ведь не ошибаюсь? Некоторые предпочитают кольца, кто-то галстуки или шляпы… — А некоторые — орудия убийства… — Я имел ввиду, что-то изящное, — возмущенно воскликнул Грелль. — Вроде булавки или шпильки! Алан опустил взгляд на ладони. Кровь стянула кожу. С ножа еще капало, пачкая траву. Его всё-таки стошнило.7.
Нож лежал на столе: чистый, в чем-то даже изящный, поблёскивающий в свете настольной лампы. Будто вторая коса. В голове чуть шумело. Оказавшись в кабинете, Грелль дал ему хлебнуть какой-то проспиртованной дряни из фляжки. На удивление помогло — перестали позорно дрожать руки, и даже строчки отчета полились легко, будто текст романа в мягкой обложке. — Ты там не увлекайся, — пригрозил ему Грелль, вытянувший ноги за соседним столом. Ботинки он стянул — мелькнули неожиданно изящные для мужчины белые щиколотки и длинные пальцы — и теперь шнуровал привычные красные туфли на каблуке. Раньше Алан удивлялся, как он умудряется работать в поле в этом, теперь же одной тайной стало меньше. — Иначе Уилл догадается, — он подмигнул, — Что я безбожно эксплуатирую юные неискушенные умы стажеров. — Думаете, еще не догадался? Грелль подарил ему долгий задумчивый взгляд, а после, не удержавшись, хмыкнул: — Конечно, я ведь гений конспирации… Наверняка Алану положено было засмеяться, но из горла вырвалось только что-то хриплое и полузадушенное. Грелль обернулся — копна волос, снова распущенная, разлилась по плечам — и проговорил, внезапно совсем ненаигранно-сочувственно: — Рассказывай. «Рассказывай, что тебя изнутри жрет» — Что с Эриком? — это вырвалось внезапно. Алан планировал подойти к вопросу аккуратно, ненавязчиво-плавно скользнув к теме, все же вряд ли с ним-учеником положено подобное обсуждать, но Греллю кажется было всё равно. — Я даже не знаю, за что его задержали. Понимаю, что я стажер, но… — Но его стажер.? — Грелль с усмешкой выделил второе слово. Но прозвучало это совсем буднично, будто тот не смеялся, а просто констатировал факт. Остальное от произнес все так же незначительно, будто сообщил прогноз погоды: — Пропадают души, Ал. Вместе с воспоминаниями. А демонами от тел и не пахнет. Зато во всю несёт… — Смертью…? — выдохнул Алан. — Правильно, Ал. Смертью. Жнецом. — Но почему Эрик.? Грелль пожал плечами: — Этого я не знаю. Кто-то указал на него, дал показания? Либо, — он снова хмыкнул, будто не веря в свои слова. — У нашего Уилла к нему что-то личное. Не боись, ничего ему не будет — Эрик не из таких. Да и…. Если нужно было бы, нужные кадры в два счета обрезал бы, не выскабливая подчистую… Алан с удивлением уставился на него: — Не из каких…? — А ты как будто не знаешь, — Грелль оскалился. — Души не ест. У него по спине поползли холодные мурашки: — Как это «не ест».? Мы ведь не демоны, нам души для существования не нужны, верно? — Не нужны но, знаешь… Людям ведь тоже много чего для жизни не необходимо, правда? А с нашей ограниченной посмертной жизнью физиологией остается слишком мало радости. Когда ты последний раз пробовал напиться, Ал? — Я не фанат подобного времяпровождения, — отрезал Алан. Грелль пожал плечами: — Не буду осуждать. Да и не выйдет. — Так о чем вы хотели сказать… — начал было Алан и тут его внезапно осенило: — Стойте, вы ведь сами мне плеснули….? Грелль фыркнул: — Эффект плацебо. Работает только в малых дозах. И на глупых неискушенных стажерах. Всё в твоей голове. Алан потянулся к ножу, вертя тот в руках — блики от лампы играли на тонком лезвии. Если продержать в руках достаточное количество времени — он приблизится по своим свойствам к косе. Станет способен резать не только физическое, но и тонкую материю. Пожалуй, и правда — неплохой сувенир. — Для демонов человеческая душа — пища. Лучше или хуже на вкус, но всё еще необходимая для существования. Тебе этого не расскажут в Академии, но жнец же при поглощении души чувствует совсем иное. Тут бесполезно описывать ощущения, сравнивать с наркотиком или чем-то другим. Но попробовав однажды, от этого трудно отказаться. Алан поднял взгляд. Грелль смотрел на него в упор. На мгновение Алану показалось, что на дне чужой болотно-зеленой радужки пляшут осколки чужих душ. В этом было что-то пугающее и одновременно неимоверно притягательное и Алан непроизвольно облизнул сохнущие губы, но Грелль ловко оборвал странное оцепенение. Встряхнулся и внезапно коротко и ласково потрепал Алана по голове: — Всё будет нормально. Эрик не причем — какой-то зарвавшийся стажер, всего то. — Верю. Они замолкли. Алан тронул пальцами испачканный в крови рукав. Грелль усмехнулся: — Научу тебя выводить кровь уксусом.8.
Эрик не вернулся ни через пару дней, ни через неделю, ни, в конце концов, через месяц — на самом деле Алан забыл, когда потерял счет времени. Дни состояли из бесконечной вереницы лент памяти, струящихся в пальцах, понемногу становящейся привычной тяжести косы в ладони, и такого же привычного Грелля рядом — ровно за левым плечом, протянешь руку — можно коснуться, знакомо пахнущего кровью, чернилами и женскими духами. Думать об Эрике казалось странным, болезненно-нелепым, будто расковыривать корку едва зажившей ран. Словно Эрику когда либо было дело до Алана, а Алану до него. Можно подумать, Эрик смог бы научить его тому, чему научил Грелль, смог бы стать, тем, кем стал Грелль — твердой направляющей рукой, ласковой, почти материнской фигурой. Почти — если бы не изящные пальцы, сжатые на отполированной касаниями рукояти пилы, если бы не алое пальто, сползающее с плеч, не карминные пряди, выбившиеся из прически, липнущие к шее во время жатвы, не мелкие, едва заметные на солнце веснушки на шее и щеках, не перестук алых каблуков в коридорах, не тонкая одобрительная улыбка на подведенных красным губах — заставляющая смущенно отводить взгляд. Грелль снова улыбался вот так — очки сползли вниз, и оттого улыбка казалась еще более неправильной. — Сегодня? Алан кивнул. Ему самому это казалось нереальным, то, что не так давно недостижимая черта — экзамен, формально наконец позволяющий ему считаться полноценным жнецом — оказалась так близко. Всего месяц скрупулезных наблюдений — целая жизнь в одной папке. Его напарница Бет — угрюмая молчаливая женщина сжимающая серп за спиной. Грелль залистал исписанные убористым подчерком страницы: — Меня это не интересует, — папка захлопнулась с мягким шелестом мнущейся бумаги. — Только то, как ты срежешь душу. — Алан потянул переплет к себе, крепко прижав к груди, — Комиссию впрочем, тоже. Это все фарс, фикция. Попытка доказать тебе, что человеческая жизнь не имеет ценности, сколько бы себя ты на нее не потратил. Если сможешь пожать человека, от которого не отходил месяц — сможешь и незнакомца. — Слишком много мороки для сомнительного морального выбора, — коротко проговорила Бет. Кажется, он услышал ее первый раз за сегодня. Грелль улыбнулся, треугольные зубы всегда пугали новичков, но Бет (Алан удивленно оглянулся) только беззаботно заскалилась в ответ. — Сегодня и узнаете, — следующее слово он выдохнул непривычно ласково, отчего у Алана потеплело внутри, — ученики. Они не узнали. Лента памяти вырвалась из тела, сбивая Алана с ног, цепляясь за лодыжки, обжигая и царапая. Он вскрикнул, обрезая серпом тянущиеся к телу полосы — он уже давно не пытался следовать правилам, жать по методичке, только выкарабкаться из бесконечного клубка чужих воспоминаний, лезущих в голову. Раз, ожег — склонившаяся над колыбелью мать, тихий голос, запах молока, два, порез — дерево, скользящее в ладонях, хрустящая ветка, вкус яблок на языке, три, рассеченное предплечье — холодный револьвер в спину, пуля, дробящая позвоночник… — Я не понимаю, — Бет барахталась у стены. Серп подрагивал в пальцах, — Что мы сделали не так…? Очки у нее разбились — беспомощная груда стекла у ног. Бет жалась спиной к кирпичу и бесполезно щурилась. Алан тяжело оперся о землю, пытаясь подняться. Лента памяти обернулась вокруг запястья — он рассек трепещущие петли, и те тут безжизненно же опали на землю, растворяясь в воздухе. Он поднял голову — их экзаменаторка, грузная женщина, застывшая на краю крыши с тяжелой косой-литовкой наготове, не отводила взгляда от разворачивающегося боя. — Не смей, — пробормотала Бет. — Только сука посмей попросить ее прекратить. Она стянула пиджак и, пошатнувшись, обернула в него руки: — Давай, я прижму ленту к земле, а ты обрежешь край у тела. Возможности не согласиться у Алана не было — Бет рванула вперед, стискивая в лоскутах извивающиеся петли. Он рубил не глядя — лезвие задело мертвеца по спине, расплескав горячую кровь, а потом снова — рассекая острые края, тянущиеся к телу. Бет тихо засмеялась. Она сидела на коленях, сжимая в пальцах стремительно исчезающий кусок ленты. Рваный пиджак на ней дымился. Экзаменаторка преодолела расстояние в один неожиданно легкий прыжок и зашагала вперед — коса в ее пальцах дематериализовалась на глазах (он видел подобное вживую всего раз, и это был Грелль на жатве) — символ оконченной проверки. Щелкнули карманные часы: — Превышение допустимого времени на двенадцать минут, — что-то хрустнуло под ее туфлями, и экзаменаторка остановилась. Осколки из очков Бет. Она наклонилась, держа стеклышко двумя пальцами и пробормотала «Да уж…», выуживая из неоткуда блокнот. — А так же, повреждение оболочки… Алан нервно утер чужую кровь о брюки. А после слизал свою с губ.9.
Он тихо засмеялся, убирая руки, настойчиво сующие ему фляжку: — Не надо, я же уже знаю, что не подействует, — но всё же сделал глоток. Ладонь Грелля участливо лежала у него на плече — тонкие пальцы легко касались шеи. У Алана пересохло во рту. — В конце концов, могло быть и хуже, — Грелль беззаботно пожал плечами, едва не пролив на пол флакончик с антисептиком. — Могло быть и хуже… Всегда может быть хуже, мистер Сатклифф, — раздраженно пробормотал Алан, неосознанно дергаясь, когда вата коснулась щеки. Злость и обида легко соскоблили с него раболепное уважение и такт. — Например, меня бы могли прикончить на месте! Или еще лучше, какой-нибудь демон мог бы появиться и сожрать меня! — Это вряд ли, — со знанием дела вставил Грелль. — Обыкновенные жнецы на вкус та еще дрянь, но взять к примеру кого-то вроде…. — Вроде вас? — с издевкой переспросил Алан, но Грелль только усмехнулся: — Вроде меня! — Сомнительный повод для гордости. Они засмеялись. Грелль — искренне скалясь, Алан, — в который раз ощущая, что если замолкнет хоть на секунду, позорно расплачется. Они провалились — Алан это понял, едва взял в руки косу, слишком уж явно все пошло не так уже тогда, и Алан знал — Бет это тоже осознавала. Слишком уж агрессивной была лента, слишком… Слишком они были слабы, глупы и не готовы. Бет осталась в лазарете — ей сильно изрезало руки, тонкая ткань формы не лучшее препятствие для ленты памяти. Алан отделался совсем легко, пара порезов и синяков — стандартный набор ученика. Но Грелль почему-то его не отпустил, только проговорил: «И всё-таки, я бы на твоем месте не запускал раны от лент памяти» и с силой ухватил за запястье. Перемещаться плавно Грелль кажется не научился, Алана больно приложило о стену и шатнуло в сторону. Он махнул рукой в попытках удержать равновесия, и тут же запутался в какой-то ткани. Греллю, кажется, такое немягкое приземление не доставило никакого неудобства — он только чертыхнулся, глядя на Алана, терпящего поражение в неравной борьбе со шторой (на поверку оказавшейся сложнее экзамена). — Вы бы… хотя бы предупреждали, — простонал Алан, оглядываясь по сторонам. Квартира Грелля разрушила все его ожидания. Не сказать, чтобы когда-либо увлекался тем, что представлял, как именно живет его наставник (не ври себе, Алан, представлял, и в некоторых случаях фигурировала кровать! с алыми мать их простынями!), просто реальность слишком уж отличалась от фантазий. Очень всё было просто, будто решением уравнения оказалась не к случаю забытая формула. Типовая диспетчерская квартира, которых он уже успел повидать. Казенная мебель, светлые стены, совершенно обыкновенный легкий беспорядок — в спешке не заправленная кровать (простыни — белые!), брошенные на спинке стула вещи (наконец-то — что-то загадочно-кружевное и красное!), какая-то мелочевка на тумбочке. — И все же наглый пошел ученик, а, — хмыкнул Грелль. — Показывай свои боевые ранения. Последнюю фразу он произнес с такой иронией, что Алан пожалел, что в Академии не учат такой незаменимой вещи, как техника проваливания сквозь землю от стыда. Но Грелль смеяться не стал, наоборот раздраженно щелкнул языком над его раненным предплечьем. — А вот здесь тебе повезло, чуть глубже — и задело бы вены, — смоченная йодом вата прошлась по запястью — Алан зашипел — и Грелль принялся накладывать бинт. — Терпи, не маленький. Алан подумал, что подставился бы сильнее, если бы знал, что Грелль будет с такой заботой его обхаживать. К щекам тут же прилила краска. Но Грелль, кажется, не заметил. Он всё говорил и говорил, и чем больше на Алане оказывалось мазков йода, тем больше он узнавал, об экзамене Грелля. О молодом писателе, о так и не увидевшей свет новелле, о надзирателе Уильяме Спирсе — смерть великая! — в рассказе Грелля выглядевшем почти карикатурно нелепо. — Да у него коса из рук валилась, — смеялся Грелль, а Алан все пытался представить молодого Спирса — в круглых ученических очках, старой униформе и с дурацким серпом. Тот почему-то даже в таком виде норовил отвесить подзатыльник и послать работать сверхурочно. — А знаешь, — внезапно произнес Грелль. — Это даже хорошо, что ты провалился, а? Подольше побудешь у меня в учениках, как тебе такое? Грелль сидел совсем близко — по щекам рассыпались мелкие веснушки, мазнули по щекам длинные рыжие ресницы. Алан просто наклонился и приложился к тонким измазанным помадой губам. Он погано умел целоваться, но Греллю кажется было все равно — ему хватило мгновения, чтобы взять инициативу в свои руки: горячая ладонь нырнула Алану под форму, пальцы больно стиснули пряди на затылке, притягивая ближе. — Это как я понимаю, — пробормотал Грелль. — Ответ да? Рад, что завалил, Ал? Алан уткнулся лбом ему в плечо, чувствуя, как моментально влажнеет в глазах. Но Грелль издеваться не стал — узкая ладонь легла ему на затылок, ласково поглаживая. — Это всё из-за меня, да? — Неа, по-моему, вы с Бет друг друга стоите. Алан выдохнул: — Я теперь навсегда останусь учеником? Грелль едва удержался, чтобы рассмеяться: — И кто тебя научил так драматизировать, ну не Эрик же? Сдашь — никуда ты у меня не денешься, — он крепко стиснул Алана за подбородок, заставляя посмотреть в лицо. — Иначе распилю на кусочки, отволоку к Уиллу и скажу, что в таком виде стажера и получал, примите, распишитесь. Ладонь все еще лежала у него на спине — и от того по позвоночнику ползли горячие мурашки. — И все-таки ничему тебя Эрик не научил, — повел плечами Грелль. — Перед тобой дама, а ты даже не поможешь ей раздеться. Алана не стоило упрашивать дважды. 10. Грелль лежал, вытянувшись во весь рост — влажные волосы разметались по плечам. Алан вспомнил, как подставлялся под ласку, и не зная, куда деть руки, запустил ладони в яркие пряди. Грелль тут же зашипел, будто кот, на которого опрокинули ведро с водой: « Убери руки. Вырвешь хоть волосок — останешься без пальцев» Грелль не был нежным — Алан тронул себя за плечо, чувствуя, как там зреет новый синяк. Нижняя губа чуть кровила — ему все же не удалось уйти от остро подпиленных зубов. Те на удивление не мешали, а сам Грелль даже не пытался придушить или хорошенько его высечь — надо сказать, о диспетчере Сатклиффе ходили разные слухи, — наоборот, позволил ему… В общем, то, чего еще никто не позволял. Грелль поднялся — мелькнула узкая белая спина под волосами и изящные бедра. Алан почувствовал, как краснеет, и отвел глаза. Грелль засмеялся: — А трахать меня ты не стеснялся, ученик! — и всё-таки зря он не умел проваливаться сквозь землю. Алан ясно представил, как его тут же, будто нашкодившего щенка, прихватывают за шиворот и выдворяют из дома. Как есть, без штанов, чтобы не зарывался, ученик. Но Грелль только сел рядом, сложив по-турецки ноги, и позволил Алану неловко ткнуться лбом в плечо. — Я вас люблю, — тихо выдохнул он.
