Часть 4
30 мая 2021 г., 17:24
14.
На первом этаже типового диспетчерского жилья воняло краской. Кто-то пытался выбелить стены коридора, но бросил эту затею вместе с кисточкой на подоконнике. В пятне краски уже утонул окурок и кошачьи следы. Алан представил, как недовольно шипит Кошка, пытаясь слизать с черной шкуры белые потеки. Его так и звали — Кошка. Сперва никто не придумал ему имени получше (какой смысл, если животные никогда не задерживаются рядом со слугами смерти надолго?), а после уже было поздно что-то менять. За несколько месяцев ломкий тощий котенок вымахал в лоснящегося крупного кота (мертвые не пожалеют мяса или рыбных обрезков, чтобы прикоснуться к живому) — и Кошка остался жить в долгих коридорах и серых комнатах. Этого не рассказывают в академии, но жнецы всегда предпочитают людей. Живых — если мыслить шире. Не рассказывают, что можно почувствовать, коснувшись кого-то, чью грудную клетку еще ни разу не вскрывали косой, а ленту памяти не обрывали на самом интересном месте. Не рассказывают, что это почти единственный способ на короткие мгновения почувствовать себя живым. За исключением поглощения души. Алан опустил голову, уставившись на собственные ботинки. Домой не хотелось, пускай и от усталости он едва держался на ногах — пожалуй, Эрик отплатил ему с лихвой за все то время, что продержал за отчетами в кабинете — да и… Слишком уж было одиноко в непривычно пустующей комнате. Его сосед сдал экзамен и за ночь собрав вещи в титанических размеров чемодан (кажется, туда бы поместиться сам Алан со всеми своими нехитрыми пожитками, но он только сидел на краю проседающей к полу кровати и трогал пальцами след от зубов Грелля под рубашкой) и уехал по распределению куда-то в Западный Мидленд. Он вечно терял учебку на видном месте, гремел посудой, сушил вещи на натянутой поперек комнаты веревке, а еще таскал у Алана еду, носки и сигареты. Алан искренне его ненавидел, но без него внезапно оказалось совсем пусто и тоскливо. Почти как когда не стало Эрика. Если бы Алан был таким, каким ему никогда не стать — похожим на Эрика или Грелля — он бы постучался в дверь, из-за которой доносились громкие веселые голоса. Кто-то визгливо выводил знакомую мелодию — Алан не мог разобрать слов, но с легкостью узнал куплеты про весьма неприличные приключение стажерки, наставника и одной учебки. Он бы попросил соли. Или спичек. Или с чего можно начать разговор? Жаль, что в Академии не учили и этому. Но соль ему была не нужна, а спички… он чиркнул о коробок, прикуривая — впрочем, дурацкая затея. Голос за стеной стал громче и изменился, старательно изображали бас: наставник отчитывал стажерку за неподобающий внешний вид, впрочем, судя по красочному описанию и крутых бедер, нежных грудок и прочего пошло зарифмованного великолепия, а так же предложению пошуршать лентами памяти, был совсем не против. Алан осторожно облокотился о подоконник — краска давно засохла, но страх изгваздать форму навсегда прилипает к стажеру, как жвачка к подошве — и уткнулся взглядом в серую стену. К ней пристал мокрый лист — оттенок зеленого тяготел к серому — и дурацкая надпись: жильцы борются за звание «дом образцового содержания и высокой культуры быта». А вот и причина побеленных стен… Когда Алан докурил, история уже медленно, но верно шла к своему завершению: стажерка нагнула наставника над столом и угрожала уже собственной косой, явно присутствовавшей в тексте как эвфемизм. «Сняв черные перчатки, не растрепав укладки, открывши ножки гладки….» М-да. Дослушивать он не стал. На втором этаже было тихо и пусто. На третьем ругались по-немецки. Невысокий человечек стоял у окна и морщился под градом сыпящихся на него strohdummer, dämlich mädchen, säugling смиренно опустив глаза вниз на босые смуглые ноги. В руках его тоскливо повис жестяной чайник. На плече висело полотенце. С коротких темных волос капало. Из приоткрытой двери тянулся луч желтого света. Вероятно, ему и так было чем заняться. То есть ей. Mädchen — значит девочка, припомнил Алан. Над ней нависла мисс Катрин Бергер — длинная и тонкая, напоминающая косу-литовку. — Warum du überhaupt hier bist? — резко проговорила она. Алан языка не знал, но легко догадался — девочке-с-чайником мисс Бергер не рада. — Du musst es lernen! Lernen напоминало родное «learn-учится». Это что же, и она экзамен не сдала? Алану было интересно, но не настолько, чтобы попадаться под горячую руку, и он попытался проскочить, снова скользнув к лестничной клетке. Не вышло, мисс Бергер в очередной раз воскликнула: — Dummkopf! — и обернулась, тут же поймав взглядом Алана. — Komm her und hilf. Он вздрогнул, но мисс Бергер только приглашающе махнула рукой: — Иди сюда, ты же из диспетчеров? — Да, — он кивнул, впрочем, умолчав, что еще ученик — в конце концов, какая разница? — и осторожно шагнул ближе. Она жестко ухватила девочку за плечо и повернула к Алану — та только ойкнула: — Посмотри, могла бы… ein angesehener Mann быть.! — пробормотала мисс Бергер, запнувшись. В коридоре было темно, и в ее памяти Алан явно выглядел… Более по-диспетчерски, что бы это не значило. Дома он не был уже третий день — ночевал у Грелля — порванное на экзамене плечо вышло зашить не слишком незаметно, а в краску на окне он все-таки влез. Не локтем, так ладонью. Мисс Бергер тяжело вздохнула, глядя на притороченную к поясу учебку, но девочка кажется совсем не разочаровалась — только пялилась сквозь слипшиеся от слез ресницы. Впрочем, воспитательный момент мисс Бергер все же решила продолжить, коротко спросила: — Ты бы уехал в чужую страну не пойми зачем, бросив хорошее место, чтобы здесь сторожить всякую Abschaum в ящиках? Алан знал, что она ожидает услышать — но вместо этого только пожал плечами: — Смотря, кто бы меня там ждал. — Dummkopf, — отрезала мисс Бергер. — Дурак ты. — Дурак, — согласился Алан, а девочка шумно всхлипнула. Кажется, она думала так же. Не про его умственные способности конечно. И мисс Бергер заметила, проговорила: — Перестань ныть, я тебя домой не отсылаю. И так дел по горло. На днях ученика моего в убийстве обвинили и… Алан, уже собравшийся удрать, пока снова не стал свидетелем выяснения чужих отношений, настороженно замер: — Какого ученика? Рона? — Да, — мисс Бергер кивнула. — Ein Frauenheld, чтоб его… Он конечно жнец не самый порядочный, но чтобы убивать, да еще и есть души, как эти Teufel… Еще и господин надзиратель с ним и объясниться не дал — мне бы хоть знать, врет или правда не он, это же мой ученик — я знаю, сразу должна понять, как поговорю. — И что с ним теперь, в ящик? Мисс Бергер дернула плечами, будто от холода: — Как бы не развоплотили. Это же стажер — его не жалко. Если так, то выходит я сегодня с ним прощаться иду. — Эрика не развоплотили, — опасливо пробормотал Алан. Погано было давать ей ложную надежду, но мисс Бергер растянула тонкие губы в подобии улыбки — у глаз собрались мелкие морщинки. Она была старше, чем казалась на первый взгляд. Они помолчали. Девочка по-мужски протянула ему ладонь и проговорила (голос у нее все еще дрожал): — Саша. Я знаю твоего наставника, — по-английски она говорила не в пример чище мисс Бергер. Алан не стал спрашивать, какого. Судя по «Abschaum в ящиках» — Эрика. Ладонь у нее оказалась горячая. Почти как у живой. Алан обернулся к мисс Бергер и коротко спросил: — Разрешите с вами к Рону? — Твой друг? — Вроде того, — без колебаний соврал Алан.15.
Шаг у мисс Бергер оказался неожиданно широким и быстрым — Алан едва не срывался на бег, пытаясь за ней поспеть. В департаменте они неожиданно свернули по направлению к исследовательскому отделу — белым стенам, хромированным столам и жесткому холодному свету. Никто из жнецов не любил лазарет — слишком уж грядущая там стояла атмосфера, лаборатории исследовательского отдела же казались лазаретом, возведенным в абсолют: еще стерильнее и белее, еще жутче. В лазарете зашивали раны от когтей демонов — в исследовательском препарировали уже самих демонов, расщепляя на составные части; в лазарете лечили ожоги от лент памяти — в исследовательском… пытались понять, как делать это эффективнее. Ленты памяти были частью души, а душа, как известно — для жнеца сущность неприкосновенная, и любые манипуляции с ней, за исключением их, слуг смерти, предназначения — извлечения для просмотра чужих воспоминаний — табу. Говорили, не стоит дожидаться и развоплощения или заключения — Хозяйка сама тебя накажет, взрастив в твоем теле острые, рвущиеся наружу шипы. — Почему сюда? — коротко спросил Алан, давно выдохшись от быстрого шага. Мисс Бергер не оглянулась: — Надзиратель сказал, кто-то из местных выдумал, как извлекать воспоминания обратимо. — Это еще как, обратимо? — Не знаю, но, zum Henker, я им покажу, как над моими учениками эксперименты ставить. Пускай и не самыми благонадежными. Они остановились у невысокой стеклянной двери, мисс Бергер расправила плечи, одернула юбку и толкнула ее ладонью. Впрочем, внутри никаких зверств не происходило. Внутри пили чай. Рон — пристегнутый наручником к ножке стола упоенно роняя на пол крошки жевал громадный бутерброд запивая из пузатой колбы. На него зачарованно уставился как всегда взъерошенный, будто сбитый на лету воробей Отелло. — Вы только посмотрите! — тоном лектора, вещающего на полную аудиторию, пробормотал он, внезапно с неожиданной жесткостью ухватив за рукав мнущегося на пороге Алана. — Никаких нарушений функций организма! И это после чего…? — После чего.? — грозно переспросила мисс Бергер. Он вида живого Рона боевой пыл ее почему-то совсем не поутих. Несмотря на то что тот поздоровался и махнул ладонью, не переставая жевать. Глаза у Отелло загорелись. Видел уже Алан этот взгляд, и ничего хорошего это не сулило –он попытался высвободить руку и чужих пальцев. Ей смерть, вцепился как собака в кость. — Отделение ленты памяти от физического тела на десять минут и пятнадцать секунд, а после обратное внедрение в это самое физическое тело, — он все-таки отпустил Алана и ткнул пальцем в роново запястье — на том и правда был виден тонкий заживающий разрез. Алан встряхнулся, потирая руку — Отелло оказался неожиданно сильным для того, кто бывает на жатве хорошо, если раз в неделю, провожая в последний путь старушек, если не меняет смену у какого-то дурака: — А это точно… Законно? — Законней некуда, — упоенно прошипел Отелло. — Сам надзиратель позволил! Это же… Как его, революционная процедура допроса, вот! — И что.? — выжидающе спросила мисс Бергер, — Это он или нет? — Не знаю, — Отелло беззаботно пожал плечами. — Я же не смотрел. — Was zur Hölle hast du getan? — выдохнула она. — Ты же понимаешь, что с ним могут сделать? — Понимаешь, понимаешь… — пробормотал Отелло. — Во-первых, не понимаю — не мое это дело. Каждую неделю к надзирателю хожу, спрашиваю, можно ли в ком покопаться, С трупами то я уже все, что мог, сделал, — и вот свершилось, позволил! Некогда как-то разбираться было, кто и за что ему под горячую руку попал. Да и какая разница. Он в порядке! Правда же? — Ага, — закивал Рон. — Вообще ничего не почувствовал, хоть сейчас готов еще раз. — Не готов, — с расстановкой произнес Отелло. — Я еще не знаю, сколько времени на восстановление нужно телу после процедуры. Да и вообще, безопасно ли ленту памяти не только извлекать, но и смореть. Мисс Бергер с расстановкой кивнула, а Алан переспросил: — А в чем разница то? Отелло покосился на него, как на стажёра, уронившего учебку посреди жатвы: — В том, что наш дорогой друг ничего не заметил. Это странно. Должно же что-то быть…. Как это говорится, вся жить промелькнула перед глазами? Это происходит за счет того, что лента памяти находится в руках у изучающего его жнеца. Я же этого не делал. Не соприкасался с объектом.
