Два стажера, два диспетчера и всего один дезертир

      11.

      Грелль любил кофе. Черный, без сахара и молока – горячо обжигающий пальцы Алана даже сквозь перчатки. Он замер у кабинета, прилип к стене спиной, вслушиваясь в чужой разговор.       Кофе остывал. За дверью говорили двое: Грелль, срываясь на возмущённые, визгливые нотки. Второй жнец же – медленно и с расстановкой, осторожно, будто тыкая палкой в ядовитую змею или прощупывая почву на болоте. Знакомые интонации и хриплый баритон. - Ну, давай, говори – сколько хочешь?              Грелль только хмыкнул. Алан почти воочию увидел, как расползается на чужом лице острый оскал: - Неа… - Половину завтрашнего списка, - Эрик – он и никто другой – вышагивал из угла в угол, слышались тяжелые дробные шаги.       Грелль засмеялся: - Тебе кто нужен, мой ученик или аквариумная рыбка? - Мой ученик, - с нажимом повторил Эрик. - Да хоть королевы Виктории!       Кофе остывал, а внутри у Алана расползалось дурацкое тепло – Эрик говорил о нем, и Грелль не хотел его отдавать. Даже за половину списка. - Два дня? - Не убедил. Спирс снова накинет сверхурочных, и я твоей благотворительности даже не замечу. - Смерть великая! – выдохнул Эрик. Шаги затихли, скрипнул стул. – Нахрена он тебе сдался, а? У него же коса – и та из рук валится.       Алан скрипнул зубами. Пускай только выйдет, он ему покажет, что и у кого валится. Только сначала кофе отнесет. - Нравится. Любопытный экземпляр. - Экзотическая зверушка? – он услышал тихий злой смешок. - Заметь, это не я сказал. - А спит он у тебя тоже, на коврике у кровати..?       Алан сделал шаг в сторону, заглядывая в щель в двери: они сидели друг напротив друга – Грелль, растянувшись за своим столом, изящно уложив голову на руки, и Эрик, непривычно потрепанный и осунувшийся. - Когда как, - Грелль откинулся назад – волосы взметнулись алой волной. – Зависит от поведения.       Эрик только покачал головой: - Я ведь по-хорошему предлагаю. Ученик то мой – и Спирс это знает. А я, как видишь, снова здесь – еще и ни в чем не виноватый. - Так то и ни в чем..? – с сомнением переспросил Грелль, сощурившись сквозь очки. - Абсолютно… - Эрик с наслаждением потянулся. – Ученик это. Только вот чей – не вспомню. Рыжий такой. С махиной нелицензионной в косах. Говорят, какую девчонку совсем распотрошил, зубами вцепился, так душу достать хотел – еле оттащили, а тот бежать… - И как, поймали..? – спросил Грелль, с трудом подавив зевок. - Да этот кретин на следующее же утро в департамент приперся! Как ни в чем не бывало! Тут его на месте и скрутили. - Ронни это, - с внезапной тоской выдохнул Грелль, и Алан тут же увидел перед собой, будто живого – Рональда Нокса, курсом младше: чертежи в руках, измазанные в машинном масле пальцы, белые ботинки и совсем детская улыбка. – Действительно дурак.       Они помолчали. - Ну что, договорились?       Алан явственно представил, как бы Грелль с размаху залепил ему пощечину, дескать, да как вы смеете оскорблять даму подобными предложениями, или хотя бы назвал какую-то заоблачную цену – вроде тысячи душ – но Грелль только пробормотал: - Три ночных смены. И если Уилли вдруг спросит, скажешь, что это ты дубликат от его кабинета спер и посеял, по рукам?       Эрик одним махом стиснул его изящную ладонь в своей. И тут же выдернул пальцы, шипя и встряхивая кистью, поднялся, тяжело оперевшись о стол – будто ему и правда было непривычно держаться на ногах. - Спирсу будешь кости ломать…

12.

      Алан дернулся, снова прилипая к стене, но тяжелая рука ухватила его за плечо – кофе плеснуло на пальцы. - Ну здравствуй, Ал, - дурацкое прозвище из чужих уст прозвучало до нелепого неправильно. Эрик выцепил из его рук бумажный стаканчик – Алан не успел даже возмутиться - и отхлебнул с мерзким хлюпающим звуком. – Холодное… Давно стоишь? - Ты.. Вы… Да вы меня...! – выпалил Алан. - Выменял из острых когтей ужаса всея департамента? – подсказал Эрик. - Купили! За три смены! - Не купил бы, - с абсолютно невинным лицом оскалился Эрик, и продолжил, совсем не зло, скорее с каким-то брезгливым сочувствием: – Если бы Грелль не продал. Не ной, чему бы он тебя научил? Ты ведь экзамен, и тот не сдал, правильно?       И протянул руку, ласково потрепав его по плечу. Алана тут же захлестнуло жгучей обидой – внутри тугой пружиной сомкнулось желание вырваться, наговорить ему какой-нибудь гадости, которой уж не стоит слышать от стажера наставнику: какая Эрик сволочь, как посмел (Алан не знал, что именно посмел, но определенно выдумал бы в процессе), и как он лучше косу в себя воткнет, только бы снова ни к нему в ученики. Но он просто прикусил язык – от чужой руки под формой поползли горячие мурашки.       Эрик понял его замешательство по-своему: - Чего шарахаешься? Бил он тебя, что ли?       Алан только помотал головой. Очки съехали к носу. Лицо у Эрика было настолько доброе и участливое, что заслезились уголки глаз. Они шли по коридору – и Алан внезапно обнаружил, что не поспевает, как обычно за чужим широким шагом, а наоборот – наставник давно дышит ему в затылок.       Поначалу Алан много думал, что ему скажет, вернее, что сказал бы, будь Эрик рядом, ловил дурацкие сплетни и даже (смерть великая!) скучал – не по самому Эрику, скорее по смешному, надуманному еще в академии, образу идеального наставника. Эрик до него недотягивал, Грелль не вписывался и на один шаг ярко-красного каблука.       И Эрик, будто бы прочел его мысли, шутливо пробормотал, расправляя в воздухе список жертв: - Ну что, соскучился? – ему хватило ума обойтись без «Ал». – Двадцать душ. Половина твои, верно?       Выглядело это так, будто школьнику пытаются всучить в подарок погремушку. Но Алан улыбнулся и коротко кивнул. Он был хорошим стажером.

13.

      Пила рассекла ленту памяти со свистящей точностью. Тонкий ученический серп проследовал за ней, чуть неловко покачнувшись и вздрогнув у Алан в руках. Эрик взвесил косу в ладони, провел по лезвию пальцами, будто очищая от невидимой крови – конечно, ее не было, кровь это непрофессионально – тронул зубцы: - Затупилась, родная. - Еще бы! Вы ведь ее, сколько в руки не брали, а косы они… - и едва не прикусил язык. Дурацкая академская привычка козырнуть знаниями сейчас была как никогда не к месту.       Эрик удивленно обернулся, будто до того обращался не к Алану, а к самой косе. Впрочем, быть может, так и было. Но ничего не сказал, только покачал головой и снова тронул рукоять. Два пальца на руке выглядели чуть короче остальных – беззащитно-розовые – старания регенерации.       Алан не стал спрашивать, кто его так – Грелль много рассказывал про существование в ящике – смаковал, растягивая подробности, будто липнущую к подошве жвачку. Кровь и боль – либо бесконечная темнота без времени и смысла. Слова плавились на языке, а по губам блуждала хищная улыбка – пока Грелль не называл имя женщины в красном. Мадам Рэд носила пальто, сползающее по его плечам (убористо-мелко зашитая дыра на спине - он вспомнил, как в первый раз увидел этот плащ: кровавую тряпку на коленях, незнакомого рыжего жнеца, неловко колющего пальцы, тушь, размазанную по веснушчатым щекам и тихие вздохи, срывающиеся в мокрые всхлипы). Мадам Рэд была лучшей живой из тех, что встречал Грелль, мадам рассекала плоть скальпелем умелее любого жнеца, и – смерть великая! – он бы отдал жизнь, чтобы увидеть, как пляшет в ее пальцах коса. «Ей бы подошло что-то изящное», мечтательно шептал Грелль, «Я бы дал ей бессмертие. Мы бы провели с мадам чудесную вечность вместе» - и стягивал очки, а после долго протирал стекла и, в конце концов, выдыхал: «Но она отказалась. И я сделал то, что должен был: спас ее от суда и виселицы – это ведь такой позор для дамы, верно?».       У него в столе лежали чужие очки – алая оправа, тонкая цепочка – они, несомненно, предназначались ей – несбывшейся мечте Грелля. Девятого ноября в его кабинете загоралась свечка, тонкие струйки воска стекали на подоконник, а сам Грелль подолгу замирал у окна, будто высматривая спешащую ко входу тонкую женскую фигурку в красном.       Грелль улыбался и говорил, что его ждала казнь – шесть жертв, не то, что можно простить даже ему. Говорил, как звал Хозяйку – саму смерть, и ему казалось, что она тоже отвечала сквозь толстые стенки ящика, а после как явилась сама – в лице надзирателя Спирса и приговора: Грелля признали виновным только в смерти мадам Рэд, остальные женщины – на совести самой потрошительницы. Благо та уже была не в силах ни подтвердить, ни опровергнуть.       Грелль никогда не смотрел на Алана так, как когда говорил о женщине-в-красном – с восхищением, граничащим с помешательством, будто она стояла за спиной, всего лишь задержалась, затачивая косу и выискивая нужный список, но Алану было все равно. В конце концов, она была мертва, пускай и бесконечно важна. - О чем ты думаешь? – спросил Эрик, и Алан замер с чужими воспоминаниями на конце лезвия. Горячие – они обжигали ладони даже сквозь перчатки. - Ни о чем. - Ты смотришь, - он кивнул вниз: женщина на кровати зашлась кашлем, выхаркивая собственные легкие. – Не как раньше – будто сам перерезаешь каждому глотку. Без жалости или страха.       Алан не стал отрывать глаз от точки, где лезвие медленно, будто раскаленная иголка сквозь воск, рассекало конец чужой жизни: быть может, потому, что опасался, что лента соскользнет, или потому, что боялся разочаровать Эрика. - Я был Греллю хорошим учеником.       Эрика это неожиданно рассмешило – женщина завторила ему захлёбывающимся хрипом, и Алан отсек последние кадры с неожиданной злобой.