Зов крови

      Холодные пальцы мальчика зарылись в смятую простынь, маленькие частички пыли тут же взлетели вверх, создавая в воздухе эффект лёгкого тумана. В комнате пахло затхлостью, слабый лучик света, кое-как пробивающийся из-за задернутых штор, освещал захламлённый стол. Единственное «свободное» место на столе занимал большой блокнот, открытый разворот которого полностью был изрисован круглыми узорами. Узоры повторялись, переходили друг в друга, закручивались и зацикливались, превращаясь в спирали внутри самих себя. Рисовавший их много раз проводил чернильным карандашом по одной и той же траектории.       Книги в шкафу, к которым никто не притрагивался месяцами, также покрылись тонким слоем пыли. Картонные модели самолётиков сиротливо стояли на полках. Длинная, сероватая от пыли простынь накрывала огромное зеркало в углу комнаты. На полу в полном хаосе валялись какие-то смятые, порванные и скомканные бумажки, тряпки, у стола покоилось на боку опрокинутое мусорное ведро, на широком подоконнике лежал длинный чёрный плащ с белым воротником: такие в Ляйдене обычно надевали на похороны.       Ганс сегодня ещё не вставал с кровати. Кажется, он и вчера не вставал. Стояло лето, отец часто пропадал где-то вне дома, так что мальчик оказался предоставлен сам себе, но после смерти матери он даже не выходил из комнаты, забывая о еде. Почти все время он проводил в кровати, либо за своими странными узорчатыми рисунками. Если бы Ганса спросили — он бы и сам, наверное, не смог объяснить, что с ним.              Мальчик с трудом перевернулся на спину, зарылся руками в свои порядком засаленные волосы, его мутновато-карие безжизненные глаза упёрлись в едва заметную паутину на потолке. Он не чувствовал дурного запаха, не замечал пылинок вокруг. Глаза застилала какая-то тонкая пелена бессмысленной и бесконечной печали.       Ганс никогда не был сильно привязан к Хлое, нет. Даже наоборот: он чувствовал в её отношении к нему какую-то смутную отчуждённость. Но он любил её: как любой ребёнок любит свою мать. Мальчик снова перевернулся на бок, запустил холодные пальцы под подушку и достал оттуда сложенный вчетверо платок. Узоры на платке повторяли те, что были в блокноте. Ганс срисовывал их именно с него. Мальчик поднёс шелковистую ткань к носу, пытаясь уловить хотя бы слабый запах матери. Но нет: к сожалению, мамой больше даже не пахло.       Ганс медленно сел на кровати. Собственные веки почему-то показались ему тяжёлыми, сделанными из чистого свинца. Хотелось закрыть глаза, заснуть и забыться, никогда больше не видеть этот отвратительный мир. Даже воздух здесь пропитан тоской. Мальчик обвёл безразличным взглядом комнату, прислушался к звукам: в доме стояла полнейшая знойная, удушающая тишина — отца не было дома. После того, как мама умерла, он часто пропадал где-то и очень много курил, мерзкий запах добирался даже до комнаты сына.              Ганс всё так же медленно спустил ноги на пол, одним рывком встал, но тут же покачнулся и чуть не грохнулся вниз, успев ухватиться рукой за деревянный столбик изголовья кровати. Неужели он так сильно ослаб?       Мальчик, всё же совладав со своими ногами, отошёл в угол комнаты, длинноватые для его возраста пальцы сомкнулись на складках простыни, которая скрывала зеркало, и легко сдернули её вниз. Ганса обдало пыльным облаком, он закашлялся и рухнул на колени прямо перед своим отражением, которое сделало то же самое. Кашель неприятно драл горло, а также внезапно разбудил чувство ноющего голода, спавшее все те дни, что мальчик неподвижно лежал на кровати. Он несильно ударил себя кулаком в грудь и, наконец, поднял голову, уставившись на своего «двойника» напротив: провёл пальцами по впалым щекам, заострившимся на фоне общего истощения скулам и бледным тонким губам. За последний год Ганс и правда стал выглядеть хуже. Сказывалось не только хроническое недоедание, но и общий стресс от происходящего в доме. Мальчику вспомнилось, как пару дней назад он лежал на кровати и слушал шаги наверху. Это ходил отец по своему кабинету. Туда-сюда, туда-сюда, шаги раздавались, наверное, несколько часов подряд. У отца… у Ральфа Шульца была шаркающая, очень хорошо узнаваемая походка. Звук то затихал, то снова усиливался. «Прекрати, прекрати, сядь уже», — думал тогда Ганс, закрывая себе уши ладонями. Возможно, он даже шептал эти слова себе под нос. Но сейчас отца не было дома, так что можно было перестать слушать.       И тут произошло то, что заставило мальчика вздрогнуть: он заметил, что его правый глаз полностью чёрный. И радужка, и даже белок почернел. Вначале он подумал, что ему показалось, потёр глаза кулаками, но цвет правого глаза не поменялся. При этом Ганс продолжал ясно видеть своё отражение, которое, в целом, больше не изменилось. Черный глаз не болел и вообще не доставлял ощутимого дискомфорта. Нет, он казался «обычным».              Ганса вдруг охватил ужас, он вскочил на дрожащие ноги, толкнул плечом дверь и выбежал в коридор впервые за много месяцев. Что с ним? Он чем-то заболел? Но ведь ничего не болит. И отец, как назло, когда нужен, ушел куда-то.       Некоторое время мальчик стоял в коридоре почти неподвижно, чуть покачиваясь из стороны в сторону, осторожно дотрагиваясь пальцами до щеки под чёрным глазом. По какому-то наитию он прикрыл ладонью здоровый глаз: нет, ничего, зрение не помутилось, а даже, казалось, стало немного четче.       И тут Ганс заметил фигуру, стоящую на лестнице, что вела на второй этаж. Это была явно не фигура отца, её очертания показались ему… более женскими что ли?       — Мама? — прошептал мальчик.       Нет, это и не мама, незнакомка стояла будто в тени, он смог рассмотреть только то, что она была выше мамы ростом, стояла одной ногой на ступеньке повыше, а одной на самой первой и будто… звала его за собой?       Ганс убрал руку от лица, и таинственная незнакомка тут же исчезла, словно её сдуло ветром. Он подбежал к лестнице, ведущей к верхним комнатам: кабинету отца, бывшей спальне матери и комнате с пианино. Но странной «теневой» фигуры здесь уже не оказалось. Мальчик вдруг понял, что нужно сделать: пальцы дрожали, но он сумел совладать с ними и снова накрыл «обычный» глаз ладонью. И точно: на этот раз непонятная сущность появилась аж в самом верху лестницы, опять недосягаемая для него. Но зато Ганс понял одну вещь — похоже, что это он контролирует её появление, поэтому в каком-то смысле так сильно бояться её не стоит. Пытаясь утешить себя этой мыслью, он двинулся вверх по лестнице. Страх вроде бы и был, но какой-то приглушённый, запрятанный за общей пеленой тоски.       Фигура тоже зашевелилась, сошла с лестницы на ровную поверхность и совершенно бесшумно свернула в отцовский кабинет. Ганс никак не мог различить ясные черты этой странной сущности, она словно состояла из размытого тумана. Он с удивлением отметил, что дверь в кабинет отца приоткрыта. Обычно Ральф Шульц запирал свой кабинет, а ключ держал при себе и не разрешал Гансу бывать там одному.       Но сегодня явно что-то было по-другому. Мальчик толкнул плечом дверь и прошёл внутрь. Даже при закрытом глазе «сущность» больше не появлялась. Ганс вздохнул и подошел к письменному столу с разбросанными на нём пожелтевшими бумагами. Он присмотрелся и понял, что это были газетные вырезки разной степени давности, в полном беспорядке брошенные на потёртой столешнице. Мальчик углубился в чтение заголовков, но, похоже, между ними не было никакой видимой связи. «Семейная трагедия в доме Шульцев: страшный пожар отнял жизни обоих супругов», — гласил заголовок первой вырезки. Это, похоже, была статья про гибель родителей отца. Ганс вдруг понял, что отец никогда не рассказывал о собственных родителях, их будто вообще не существовало. Значит, их забрал пожар, когда отцу было… около шести лет, так выходит, судя по дате. А его старшему брату, Магнусу, около двенадцати. У Ганса были смутные воспоминания о собственном дяде, они нечасто общались. Он только помнил, что Магнус постоянно носил длинные чёрные перчатки и не снимал их, даже сидя за обеденным столом. Могло ли это иметь связь с тем пожаром? Ганс не знал этого.       Он отодвинул первую вырезку и взглянул на вторую. «Загадочные события в психиатрической клинике имени Освальда: врачи-супруги Хокан и Камилла Варди бесследно исчезли прямо из закрытой камеры после применения нового способа лечения на пациенте». Судя по дате, это произошло незадолго до его, Ганса, рождения. Он пробежал глазами по статье, заметил в строках имя своей матери: Хлоя Веста Шульц, в девичестве — Жаккар. Она и была тем самым пациентом, которого пытались опросить супруги Варди. Но сама Хлоя сказала лишь, что ничего не помнит, так как новый метод лечения заключался в сеансе гипноза, в ходе которого она уснула на кушетке, а когда проснулась — никого уже не было рядом. Её муж, Ральф Эрнест Шульц, также был там, собственно, он и привел жену на обследование, но его не пустили в камеру для опросов, его в тот день много кто видел, так что к исчезновению он не причастен.       Ганс отложил и эту вырезку, скользнул взглядом по следующей: «Окончательное решение вопроса Амборы: власти Ляйдена готовы жёстко подавить все очаги сопротивления». Амбора… он когда-то слышал это название. Город посреди леса, так говорила учительница географии, когда мальчик ещё ходил в школу. Она считала уничтожение местной флоры преступлением: «Таких растений, как в такте Амборы, больше нигде не встретить, дети, — говорила она. — Этот такт и так серьезно пострадал сто лет назад, неужели нашим властям хочется уничтожить там всё до кустика?». Давно Ганс не слышал её вкрадчивого голоса. Примерно столько же, сколько уже не выходил из дома.       Последняя вырезка оказалась наиболее новой. «Крушение поезда на путях у центрального вокзала Ляйдена: выживших нет». Эта вырезка уже была знакома Гансу. Он не стал ее читать, знал: в её строках ему обязательно встретится имя матери.       Мальчик неторопливо обошел стол вокруг, под правой ногой что-то звякнуло. Он опустил взгляд: пузатая стеклянная бутылка из-под коньяка медленно прокатилась в угол комнаты, где уже валялось несколько таких же. Отец снова пил. «Мерзость», — подумалось Гансу. Он недолюбливал отца, но в такие моменты неприязнь переростала в ненависть. Но что он мог поделать против него и его внезапно начавшегося после смерти мамы алкоголизма. Пожаловаться особо было некому, да и бесполезно: семья Шульцев, в частности, за особые военные заслуги отца, была у правительства на хорошем счету, а потому они бы закрыли глаза даже если бы Ральф Шульц убил и расчленил в подвале нескольких малолетних школьниц. Но он таким уж точно не промышлял, более того, все его лавры Стальноглазого Дьявола остались в прошлом — отец практически бросил военную карьеру, как только встретил маму. Хотя вот эти вырезки про Амбору свидетельствовали о том, что он всё-таки не забыл о своих былых «увлечениях».       А вот следующая бумага, обнаруженная Гансом на столе, являлась, скорее, письмом, чем газетой. Мальчик легко узнал строгий и ровный отцовский почерк. Письмо, похоже, было не дописано и почему-то заляпано чернилами, будто писавший его очень волновался, но несколько первых строчек он все же смог прочесть. Они были такими:       «Уважаемый доктор Варди! Прошу прекратить ваши бесплодные попытки достать меня своими жалобными письмами. Ещё десять лет назад я сказал вам, что не знаю ничего о смертях вашего сына и его жены. Моя семья не имеет к этому никакого отношения, это моё последнее слово. Ещё одно такое письмо с вашей стороны, и я уверяю вас, что позабочусь о том, чтобы ваше место в Ордене Алхимиков освободилось. Насколько мне известно, вы воспитываете малолетнего сына господина и госпожи Варди…». Дальше письмо обрывалось, но его суть Гансу была ясна: отец кому-то угрожал. А когда отец угрожал, лучше было не переходить ему дорогу. Мальчик не знал, что это за доктор Варди и про какой Орден Алхимиков написано в письме, понял только, что это письмо как-то относится ко второй вырезке про клинику имени Освальда.       Внезапно раздался резкий глухой звук откуда-то позади Ганса. Он вздрогнул и обернулся рывком: с полки шкафа, прислонённого к дальней стене кабинета, выпала книжка и застыла на ворсистом ковре в раскрытом состоянии. Мальчик не посмотрел на шкаф, когда входил, поэтому сейчас ему подумалось, что это какая-то неведомая сила вытолкнула томик с полки. Не то чтобы он не привык быть дома один, но, подходя к шкафу, чувствовал, что ноги не гнутся от ужаса. Посмотрев на страницы сверху вниз, Ганс понял, что это одна из книжек о Долине духов, так популярных по всей Империи. Почти все они были написаны Себастьяном Варди, похоже, тем самым человеком, которому угрожал в письме отец. Даже звание исследователя Долины и одного из самых выдающихся врачей в области психиатрии не спасли его от гнева Ральфа Шульца. Ганс знал: если отец захочет, доктор Варди потеряет своё место в ордене или где там…       В раскрытом развороте книжки пестрела иллюстрация к одной из глав — «Легенда о Кайю». Ганс помнил эту легенду наизусть — история о любви смертной девушки и бессмертного духа Войны. На картинке же были изображены, собственно, сами Джинора и Кайю рядом.       Ганс уселся прямо на ковер и стал внимательно всматриваться в строгие лица этой парочки. Внезапно ему показалось, что он где-то уже видел их обоих. Или кого-то похожего на них. Конечно, в мире много похожих друг на друга людей, но в чертах этих двух он видел что-то… родное? Да нет, как такое может быть. Ганс прислонился спиной к шкафу, взял книжку в руки и поднес поближе к глазам, как будто таким образом надеялся оживить плоскую картинку, чтобы она ему что-то рассказала. Но нет — картинка всё оставалась такой же неподвижной, чего нельзя было сказать о внезапно распахнувшемся окне, из которого подул не по-летнему холодный ветер. Ганс бросился к нему и тут же закрыл, хлопнув ставнями: вдруг отец узнает, что он был тут. Надо бы и книжку засунуть на прежнее место.       Мальчик вернулся к шкафу, присел, чтобы поднять книгу с ковра и понял, что от ветра её страницы перелистнулись и теперь Ганс смотрел на заглавную надпись «Элемент Оникс», обведённую красным карандашом. Значит, отец не просто читал эту книжку, но ещё и выделял в ней что-то. Мальчика это заинтересовало, и он снова решился сесть и почитать вместо того, чтобы просто уйти из кабинета, тем более, что текст показался ему не очень длинным.       «Элемент Оникс — неосязаемая сущность, созданная Триединым духом по так и не выясненной мной причине, предоставляющая любому человеку силы всех духов низшего ранга разом. Из-за слишком большой психической нагрузки было решено разделить Оникс надвое: на Деструктивный и Созидательный, предоставляющие силы и способности соответствующих духов Долины.       По моим сведениям, Оникс является самостоятельной единицей, прикрепляющейся к носителю в качестве неосознаваемой «второй» личности. Правило гласит: «Оникс делает не то, что приказывает хозяин, а то, что он взаправду хочет». Таким образом Оникс невозможно обмануть, однажды вселенный в человека, он навсегда остается в его сознании и в сознаниях его потомков (то есть передается генетически в качестве всегда доминантного нового гена), впивается в их мысли и разум, а в конце концов становится частью их самих, неукоснительно изменяя личность носителя. Главной задачей Оникса является защита человека-носителя (его называют хозяином Оникса), иногда, впрочем, не самыми рациональными методами. Второстепенная же задача Оникса — это соответствие требованиям «преобладающего духа», то есть того духа, который был приставлен в качестве «фамильяра» к первому хозяину Оникса.       По слухам, Деструктивным Ониксом владела сама Джинора Мэй Бъёрк, а её «фамильяром» был дух Войны Кайю, который исчез из Долины духов вскоре после смерти своей хозяйки. Именно Оникс позволил Джиноре перевернуть ход истории и сотворить на карте новую Империю.       На данный момент Деструктивным Ониксом владеет пропавшая дочь Джиноры — Хлоя Джинора Бъёрк. Вполне возможно, эти сведения устарели (скорее всего, так и есть), так как Хлоя родилась около ста тридцати лет назад и бесследно пропала в пятимесячном возрасте. Так что на сегодняшний день можно сказать, что неизвестно, кто текущий владелец Деструктивного Оникса и где он сейчас находится.       Созидательный же Оникс, по моим сведениям, из людей не получил ещё никто».       Внизу хлопнула дверь: отец вернулся домой. Ганса передёрнуло, он вскочил и стал судорожно запихивать книжку в шкаф, но она никак не хотела становиться на своё место. Шаркающие шаги отца неумолимо приближались, и, когда он зашел в кабинет, мальчик так и застыл с книжкой в руке посреди захламленного кабинета.       От Ральфа Шульца за версту несло алкоголем и табаком, Ганс невольно поморщился, книжка выпала у него из руки. Тяжело привалившись к дверному косяку, отец взглянул на сына мутноватыми серыми глазами. Выглядел он сегодня как-то даже хуже, чем обычно: полурасстёгнутая рубашка, засаленные волосы пепельного оттенка, дрожащие пальцы и грязные ботинки — его вид оставлял желать лучшего.       — Га-а-анс, — протянул он неприятным голосом. — Ты чего тут забыл?       — Привет, пап, — тихо ответил мальчик. — Я… я ничего. Я, наверно, пойду.       Он, поставив книжку на полку прямо, не вставляя её в ряд, подошел к дверному проему и попытался пройти мимо Ральфа Шульца, но тот внезапно схватил сына за плечо:       — Стоять.       В лицо Гансу пахнуло мерзким запахом. Он покорно остановился, чувствуя, как отцовская рука сжимает его худое плечо всё сильнее.       — Я разве разрешал тебе уходить? — голос у отца был какой-то хриплый.       — Нет…       — Какого дьявола ты делал в моём кабинете?       — Я просто…       — Не надо мне просто!       Он вдруг за секунду рассвирепел и с силой оттолкнул от себя Ганса так, что тот сел на пол, но тут же, собрав силы, рывком вскочил на ноги.       — Не надо мне просто! — повторил Ральф Шульц громовым голосом. — Ты не должен вообще приближаться к этой двери, ясно тебе? Ясно тебе, я спрашиваю?       Он вдруг замахнулся и наотмашь ударил сына по лицу. На ковре появилось несколько капель крови, а Ганс схватился за нос, но устоял на ногах, сделав пару шагов назад. Отец всей своей грузной фигурой навис над ним и, потрясая кулаками, продолжал что-то кричать, но мальчик его уже не слышал. Когда Ральф Шульц начинал такие тирады, Ганса будто «вырубало», он переставал слышать крик, который в его сознании превращался просто в невнятный клекот и визг, а пульсирующая боль в носу только способствовала этому. Хотя в этот день «вырубиться» ему явно не давали. Отец одним движением свалил его на пол, и боль пронзила где-то в районе живота: похоже, он задействовал ноги.       Ганс судорожно сжался, закрыл руками лицо и взмолился:       — Папа! Прекрати! Стой! Мне больно!       Ральф Шульц его не слышал. Спустя ещё один удар по рёбрам, он нагнулся и отнял его руки от лица.       — Эй, что это с твоим глазом? — спросил он внезапно изменившимся тоном.       Ганс взглянул на него слезящимися глазами, отец замахнулся или сделал вид, что замахнулся, а мальчик резко вскинул руки, чтобы закрыть лицо снова, и тут произошло что-то странное: книжка, которую Ганс только недавно поставил на полку, внезапно взметнулась в воздухе, шелестнув страницами, и, явно презирая законы физики, влетела прямо отцу в голову, да с такой силой, что тот пошатнулся, а затем и вовсе рухнул на пол рядом с Гансом.       Стало тихо. Мальчик лежал на спине, не смея шелохнуться, и слушал тишину, иногда прерываемую хриплым дыханием отца. Похоже, он потерял сознание или, по крайней мере, уснул. Ну, либо что-то посередине.       Ганс не понял, как это произошло, он повернул голову и с немым удивлением воззрился на книгу, лежащую теперь у противоположной стены. Её уголок был перепачкан в крови — с такой силой она влетела в голову Ральфу Шульцу. Но что заставило её сдвинуться с места в принципе?       Сил подняться почему-то не было. Вот бы кто-то пришел, кто-то, кто вправил бы мозги отцу и не задавал лишних вопросов. Ганс перевернулся на живот и посмотрел на письменный стол, на краю которого стоял дисковый телефон. Из всех номеров он почему-то помнил только номер дяди. Мальчик долго сверлил взглядом циферблат, пытаясь найти в себе силы на подъём, и вдруг услышал тихое жужжание: цифры на телефоне поворачивались, будто он внезапно обрел самосознание и решил позвонить без чьей-либо помощи. От этого жужжания также внезапно стала болеть голова, а ещё Ганс заметил, что, помимо красных пятен, на ковре появились еще и чёрные. У него из носа текло что-то тягучее и чёрное, хотя оно, тем не менее, тут же испарялось, едва достигнув поверхности ковра.       Что-то неприятно резануло по ушам — это трубка упала с телефона. Жужжание закончилось, и из трубки послышался тихий гудок. Один, второй, третий… а затем раздался голос Магнуса:       — Алло, Ральф, это ты?       Ответа, естественно, не последовало, Ганс просто пребывал в немом ужасе от происходящего, даже встав на ноги, он вряд ли смог бы сейчас ответить.       — Ганс? — спросил голос Магнуса. — Ребята, вы там? Что-то случилось?       Еще несколько минут молчания и Магнус не выдержал:       — Ральф, я знаю, что у тебя там не всё гладко. И ты… и Ганс. А, может, это ты, Ганс? Ты не можешь ответить мне? Вот же ж... ладно, я сейчас приеду к вам.       Послышались гудки. Ганс, не отрываясь, смотрел, как белая блестящая трубка плавным движением встала на место, издав тихое клацанье. Резкая острая боль пронзила виски, голова мальчика безвольно опустилась, и он потерял сознание.

***

      Образ, такой смутный, что, казалось, вот-вот исчезнет из сознания, маячил у Ганса перед глазами. Вокруг то и дело вспыхивали яркие огни, то угасая, то зажигаясь с новой силой. Ганс лишь чувствовал, что не может двигаться, он лежал на боку, какая-то неведомая сила сдавливала виски. «Я на главной площади», — пронеслась мысль в голове. Мальчик не понял, почему так решил, но был уверен: он лежит, недвижимый прямо на главной площади Ляйдена под огромным памятником Джиноре Мэй Бъёрк. Он давно не был на этой площади, более того, он давно не выходил в город, но чётко помнил, что в Ляйдене есть три главные площади: площадь Джиноры, площадь Кайю (которого чаще называли Мятежным духом) и площадь Эдиты (которую чаще называли Скорбящим духом). И посреди каждой площади стоит соответствующий памятник.       А он лежал под памятником Джиноры. Ганс медленно моргнул, всё вокруг двигалось будто в замедленной съёмке. Мимо него проскользнули чьи-то ноги в блестящих белых туфлях. Мамины ноги. А за ними — ноги в чёрных лакированных ботинках. Папины ноги. Они проскочили мимо лежащего мальчика, не заметив его. Тот с трудом повернул голову так, чтобы ему было видно площадь. Вспышки оказались фонарями по периметру площади, похоже, на город опускались сумерки.       До ушей Ганса долетела далёкая, но такая знакомая мелодия. Любимая песня матери. Да и отца, наверное, тоже. Он однажды видел, как они танцевали под неё дома, в комнате с пианино. Отец осторожно придерживал мать за пояс и руку, они быстро двигались вокруг пианино под эту песню. Прямо как сейчас, в этом… сне? Ганс бы сказал, что это сон, в котором его родители танцуют на главной площади, нарезая круги вокруг памятника Джиноре.       «Плачь по мне, красотка… красотка, зажги мне свечу, — слышался негромкий певучий голос. — Но, как бы жизнь ни была к нам жестока, буду любить тебя вечно… буду любить тебя вечно…»       Подол маминого синего платья скользнул по носу Ганса, они с отцом проскочили совсем рядом. Казалось, вот-вот, и они его затопчут. Музыка убыстрялась, становилась все динамичнее, женский голос сменялся мужским: насколько мальчик помнил — это была песня для двоих. Вечно, значит… буду любить тебя вечно.       Ганс прикрыл глаза. Его пугало это слово — «вечность». Он не мог представить его, не мог осознать, не мог понять. Трепещущий ужас, исходящий от этого слова, заставлял сердце бешено колотиться. Слово «вечность» пахло холодом, невыносимой тоской и смутной тревогой. Прямо как в той сказке про замерзшего мальчика, сидящего у белых ног Снежной Королевы. Наверняка ему было бы очень страшно и очень больно, если бы милостивая королева не подарила ему ледяное сердце. Гансу подумалось, что он и сам постепенно превращается в того мальчика. В роли ледяного дворца — его собственный дом, в роли Снежной Королевы — его собственная мать, даже мёртвая, она продолжает околдовывать его своими чарами. Нет, нет, это не может быть правдой.       Собрав все силы, Ганс резко разлепил веки и крикнул так громко, как смог:       — Мама! Посмотри на меня!       Родители тут же застыли, но музыка всё продолжалась: «Но разлука пришла так нежданно, красотка… любовь была скоротечна… любовь была скоротечна». Голова Хлои повернулась к нему, правый глаз сверкнул: он был совершенно чёрный, точно такой же, как тот, что Ганс видел у себя в зеркале. Немой крик застрял у него в горле. Парочка больше не шевелилась, их лица ничего не выражали, они продолжали держать друг друга за руки. Синее платье матери развевалось на ветру, серые глаза отца отливали сталью. Музыка внезапно оборвалась, и силуэты родителей просто исчезли прямо с того места, где стояли на брусчатой поверхности площади. Их будто бы сдуло тем самым ветром.       Ганс остался лежать в одиночестве, но ненадолго.       Как только родители пропали, силы вернулись к нему, и мальчик медленно поднялся на ноги, уткнувшись взглядом в надпись на постаменте памятника Джиноре: «Пусть огонь внутри тебя горит ярче, чем вокруг тебя». Он помнил эту надпись, помнил, как отец указывал на неё рукой, что-то объясняя однажды, когда они втроём с мамой пришли на площадь на какое-то празднество.       Не успел Ганс осознать происходящее, как откуда-то сверху раздался грохочущий тяжёлый звук. Он поднял взгляд и застыл от ужаса: громадная Джинора опустила голову и теперь смотрела на него сверху вниз каменными глазами. Кто бы ни был создателем этого памятника, он постарался на славу: девушка была словно живая. Мальчик ясно видел, как разлепились каменные губы в немой жутковатой усмешке, а затем произошло внезапное: Джинора опустила откинутую в сторону свободную руку (второй она держала меч, вскинутый вверх), а затем вдруг с глухим грохотом присела на одно колено. Ганс отскочил, но статуя всего лишь протянула к нему свою огромную серую кисть ладонью вверх, будто приглашая забраться на неё. Вторую руку с мечом она всё ещё держала на весу, так что выглядела ее поза весьма нелепо. «Это всё просто дурной сон», — подумал мальчик, забираясь на холодную руку статуи.       Как только он оказался посередине ладони, Джинора чуть согнула пальцы так, чтобы Ганс, видимо, случайно не выпал. Он в свою очередь схватился за указательный, и рука медленно поползла вверх, всё выше поднимая его над уровнем крыш, заставляя чувствовать себя маленьким и ничтожным на фоне огромного мира вокруг. Кажется, памятник Джиноре был одним из самых высоких сооружений в городе. Яркий свет молнии ослепил Ганса, он чуть не выпустил каменный палец из рук, но удержался. На миг в голове промелькнула мысль о том, что если бы он сейчас упал вниз, то наверняка бы проснулся. Может, и правда, сигануть на брусчатку, чтобы этот странный полуразмытый кошмарный сон закончился?       Не успел мальчик принять решение, как почувствовал, что ладонь остановилась. Джинора поднесла руку к своему широкому каменному плечу. Гансу почему-то вспомнилось, как отец рассказывал, что когда-то на этом плече сидел каменный ворон, которого потом, спустя несколько лет после установки статуи, по решению городского совета, почему-то спилили. И теперь там была ровная площадочка, невидимая, если смотреть на памятник сбоку. Джинора приставила ладонь вплотную к этой площадочке и замерла, ожидая.       Ганс усилием воли заставил себя отпустить её палец и, стараясь не смотреть вниз, перебрался на место ворона, кое-как добрался до головы Джиноры и похолодевшими от ужаса пальцами схватился за складку её шарфа, прильнув к шее статуи всем своим мелко подрагивающим телом. Её ухо с заправленной за него прядкой каменных волос, находилось прямо у мальчика над головой. Убедившись, что Ганс успешно перебрался на её плечо, Джинора всё с таким же глухим грохотанием убрала руку.       Наступила тишина. По небу бегали молнии, за ними еле поспевали раскаты грома, но дождя всё не было. Некоторое время Ганс просто сидел на коленях, вцепившись в камень, и не шевелился, даже зажмурившись от страха. Но постепенно страх отступил, уступая место любопытству.       С плеча Джиноры прекрасно был виден почти весь Ляйден. В частности, были видны ещё две статуи, представляющие «лицо города». Когда говорили слово «Ляйден», всегда вспоминали их: Джинору и двух духов Войны, что огромными безмолвными великанами возвышались над городом. Статуи духов стояли по обе стороны от Джиноры, подсвеченные фонарями, будто охраняя её от невидимой опасности. Кайю и Эдита, мятежный и скорбящий духи: их называли многими именами.       Кайю стоял на одном колене, прислонившись лбом к костяшкам согнутых пальцев рук, что покоились на рукояти его громадного меча, воткнутого в не менее огромный человеческий череп так, что лица мятежного духа не было видно. Скульпторы заботливо вылепили каменную ткань его длинного плаща, частично лежащего на земле, сдвинутые серые плечи, странные волнистые волосы, в которых зиял каменный мак.       Точно такой же мак был «бережно вплетен» и в волосы Эдиты. Ее статуя казалась Гансу наиболее «простой»: девочка стояла ровно, чуть склонив голову и прикрывая лицо обеими ладонями, а длинные, почти до колен, каменные волосы еще и скрывали ее голову по бокам. У нее, так же как и у Кайю, «не было лица». Под босыми ногами Эдиты были разбросаны угли, за что её в народе и звали "девочкой на тлеющих углях".              Ганс вздохнул. Дрожь во всем теле немного унялась, мальчик свесил ноги вниз, поудобнее устроившись на плече Джиноры и взглянул на тающий в сумерках город. По какой-то неизвестной причине город казался ему размытым, нечётким. Это определённо был сон, но какой же длинный и непонятный. Повсюду то и дело сверкали огоньки зажигающихся ламп в окнах. Вдалеке виднелся силуэт городского колокола и пиковая верхушка здания университета. Кажется, дядя Магнус работал там преподавателем… Что же, можно было сказать, что для Джиноры отсюда открывался отличный вид на её родной город. По сути, это было два города, когда-то давно объединённых в один. Ляйден и Шафтлих, но название второго «потеряли» в летописях. Джинора сыграла злую шутку, ведь около ста лет назад эти города враждовали, да и вообще были всего лишь жалкими посёлками. И таким странным способом девушка «отомстила» Шафтлиху, забрав его имя и сделав родной Ляйден единогласной столицей Империи.       Джинора больше не шевелилась и снова застыла в своем «исконном» состоянии: рука с мечом вскинута наверх, голова повернута чуть вбок, одной ногой статуя стояла на камне, а второй упиралась в землю. В общем, вся её поза словно к чему-то призывала. Ганс осмелел и подобрался поближе к каменному уху.       — Эй, — сказал он вполголоса прямо в него. — Ты меня слышишь?       Статуя не отреагировала. На секунду Гансу показалось, что он всё это придумал, и она на самом деле вообще не шевелилась. Но как тогда он оказался на её плече?       — Эй… — повторил он тише. — Зачем ты меня сюда посадила? Ты хочешь мне что-то показать?       — Ральф, смотри! Это созвездие Молотобойца!       От внезапного звонкого голоса Ганс чуть не упал вниз, но вовремя ухватился за складку шарфа. Голос доносился откуда-то близко, и вскоре мальчик понял откуда: на втором плече Джиноры сидели родители, молодые и счастливые. Ганс не мог их видеть, так как для этого пришлось бы слишком сильно наклониться вперёд, а он всё же боялся соскользнуть вниз, но чётко слышал их обоих. Получается, они сидели на более «неудобном» плече Джиноры, которое переходило во вскинутую с мечом руку и потому имело более покатую поверхность, чем площадочка, оставшаяся от ворона.       — Молотобойца? — спросил голос отца. — Что это ещё такое?       — Ну… это человек с молотом, — ответил голос матери. — Наверное.       — Забавно. И много ты созвездий знаешь?       — Раньше знала больше — требовали для постановки.       «Мама была актрисой», — вспомнилось Гансу. Похоже, у родителей тут проходило свидание. А он стал его невольным свидетелем в этом сне. Или всё же не сне? Мальчику в голову вдруг ворвалась жутковатая мысль, что это не сон, а чьё-то воспоминание, интерпретированное его собственным затуманенным рассудком. Голоса тем не менее продолжали:       — Скажи, Ральф, у тебя есть мечта? Такая большая, очень яркая мечта, которую ты во что бы то ни стало хотел бы осуществить.       — Мечта? — голос отца казался смущённым. — Я даже не знаю… я думаю, что всё же хочу покоя. Ну, понимаешь, жить в каком-нибудь отдалённом месте с кем-нибудь…       — Оу, — перебил его голос матери. — Это же… ну, знаешь, скучновато. Перед тобой весь мир, а ты хочешь закрыться от него.       — А чего хочешь ты?       — Я? Я хочу путешествовать и покорять сердца публики в городах Империи. Хочу быть великой актрисой. В конце концов, просто хочу увидеть столько удивительных мест, сколько смогу, пока не умру какой-нибудь тихой и безболезненной смертью.       «Значит, вот оно как, — подумал Ганс. — Мама хотела славы, а отец хотел покоя». Хлоя, тем не менее, продолжала; мальчик не видел её, но был уверен: она в этот момент размахивала руками.       — Я не желаю где-то задерживаться надолго, — говорила она. — Не желаю… прозвучит плохо, но я не желаю любить кого-то до гроба или как там говорят. Слова песни «буду любить тебя вечно…». Ты никогда не находил их какими-то дикими? Мне нравится смысл, но слова пугающие, как думаешь?       — Да нормальная песня. В каком смысле ты не желаешь любить кого-то до гроба?       — Ну… — теперь уже засмущался голос матери. — Это очень трудно объяснить, Ральф. Мне кажется…       Она сделала паузу, и Ганс мог поспорить, что в этот момент Хлоя вытянула одну руку вперед, указывая на звезды. Он только сейчас заметил, что гром и молния прекратились.       — Мне кажется, что с этим миром что-то не так.       — Ты о чём? — удивленно спросил отец.       — Я будто… будто не принадлежу этому миру. Сложно объяснить, я же сказала. Будто я не отсюда. Знаешь, как в той странной песне:       «Мне так бы хотелось, хотелось бы мне       Когда-нибудь как-нибудь выйти из дому       И вдруг оказаться вверху, в глубине,       Внутри и снаружи, — где всё по-другому!»       — Но что именно, право, не знаю, — подхватил вдруг отец.       — О, ты тоже знаешь эту песню!       — Конечно. Это песня о девушке, попавшей в параллельную реальность или вроде того.       — Угу. А мне вот кажется, — мама, наверняка, описала рукой круг. — Что эта реальность — параллельная. Значит, ты понимаешь меня?       — Надеюсь, что да. Я… очень хочу понять тебя, Хлоя.       — Ты хороший. А вот мама говорит, что я должна думать о чём-то более серьёзном, чем о танцах на сцене. Может, я не её дочь?       — В каком смысле? — похоже, эта фраза была у отца любимой.       — Ну… я даже внешне не похожа ни на маму, ни на отца, ни на сестер. Однажды я слышала, как родители говорили о том, что духи послали им младенца. Девочку. Меня. Я думала, что они имели в виду просто моё рождение, но, видимо, нет. Я чувствую, что что-то не так, но не знаю что. Как будто я просто не там, где должна была быть.       — Я… — казалось, отец сейчас скажет что-то важное, но он только спросил, перебив самого себя: — Поэтому ты хочешь стать актрисой? Не чувствуешь себя — собой? Ищешь образ?       — Да! Может, это и есть моя настоящая мечта: стать самой собой…       Голоса стихли. Ганс сидел, прислонившись спиной к каменному шарфу Джиноры, и думал. Значит, родители, хоть и любили друг друга, были совершенно разными по характеру и убеждениям? Поэтому они поссорились в ту последнюю ночь? Или была ещё какая-то причина?       Не успел Ганс об этом подумать, как снова раздался тот самый каменный грохот. Статуя зашевелилась. Но не статуя Джиноры, нет. Кайю, сидящий на соседней площади, вдруг медленно встал на обе ноги. Ганс когда-то слышал городскую легенду о том, что статуи Ляйдена уходят со своих постаментов и гуляют по ночам, в частности, что Кайю постоянно ходит «свататься» к Джиноре, но она его не слушает. Она никого не слушает.       Кайю тем временем действительно сошел с постамента. В полный рост он оказался даже чуть выше Джиноры, и мальчик наконец смог увидеть его лицо, хоть его и скрывали тени. Вернее, вместо лица на него смотрела какая-то жутковатая маска, напоминающая череп с тёмными провалами ноздрей, оскаленными зубами и впалыми щеками. Но самыми страшными Гансу показались глаза. Огромные, глубоко посаженные в чёрных глазницах, они светились красным и смотрели даже не на Джинору, а, казалось, прямо на него.       Мальчик вздрогнул и снова схватился руками за складки шарфа.       — Джинора. Джинора, сделай что-нибудь, он идет к тебе, — забормотал Ганс на ухо статуе.       Но Джинора больше не шевелилась. Кайю легко перешагнул через вереничку домов внизу и за несколько шагов пересек всю площадь. Неужели никто из жителей не слышит, какой грохот создают его каменные сапоги? Ганса охватила паника.       Кайю поднял руку с мечом, огромные рунические символы на котором также светились красным, как его глаза. И тут Джинора наконец «ожила»: довольно быстро переложила меч из одной руки в другую и накрыла плечо с Гансом кистью противоположной руки, растопырив пальцы так, чтобы они создали вокруг мальчика некое подобие «клетки» и не раздавили его. Таким образом она стояла перед Кайю, выставив вперёд руку с мечом, а второй удерживая себя за плечо через грудную клетку накрест. Ганс аккуратно выглядывал из-за её пальцев. Плечо Джиноры под его телом задрожало: она оторвала ноги от постамента и отошла на пару шагов назад, но Кайю, успев среагировать раньше, взмахнул мечом как-то с разворота, и лезвие тут же опустилось на плечо Джиноры, прикрытое рукой. Ганс зажмурился…

***

      — У моего брата горящие руки, у моего брата горящие руки…       — Ральф, ты обалдел? Сколько ты выпил?       — Нет-нет, у него треснуло ребро и разбит нос, сотрясения вроде бы нет…       — Я сам отвезу его, не нужно никого вызывать.       — Магнус, отойди с дороги, я хочу пройти.       — Да, сейчас он без сознания, что вы говорите? Прекратите! Ваши угрозы ни на кого тут не подействуют.       — Ох, Ганс, мне следовало приезжать чаще. Я могу посидеть здесь?       — Да оттащите вы его от двери! Дайте мальчику покой!       Все эти голоса слились для Ганса в один далекий смутный гул. Он не чувствовал, как руки дяди в перчатках ощупывают его, как поднимают и несут куда-то. Не чувствовал, как его укладывают на что-то, не слышал обеспокоенные далёкие голоса, женские и мужские.       Мир будто слился в единую цветастую картинку. Главная площадь Ляйдена, статуя Джиноры, лицо дяди Магнуса, родители, сидящие под звёздами, красная мигающая лампочка, звуки тормозящего автомобиля…       Ганс резко открыл глаза и глубоко вдохнул. Тёплый летний воздух обжег лёгкие, пальцы рук дёрнулись, прямо на мальчика из окна смотрела луна. Ганс повернул голову обратно и вперился взглядом в тонкую трещину на потолке. Он не понимал, где находится, но ему почему-то было всё равно.       В голове было пусто, никаких мыслей, Гансу казалось, что он находится где-то вне времени и может лежать тут вечно. Голова кружилась, напоминая о недавней «драке» с отцом. Похоже, на нос ему уже наложили повязку. Мальчик вдруг вспомнил о «чёрном глазе», и испуг вызвал новую вспышку давящей боли в висках: что, если его глаз кто-то видел? Вернее, да, отец видел. Но сказал ли он кому-то?       Ганс глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в пальцах и утихомирить пульсирующую боль в висках. Что же с ним произошло? Он закрылся руками от отца, скорее, даже резко вскинул их, и та книжка сорвалась с полки, ударив обидчика в голову. Неужели это он, Ганс, приказал книжке нарушить законы физики и взлететь? Он ведь ясно видел это: синий переплёт, взметнувшийся, как крылья птицы, шорох потревоженных «магией» страниц, кровь на уголке. Да и отец не на пустом месте грохнулся на пол. И потом ещё этот телефон. Как всё запутано…       Ганс с трудом перевернулся набок, поясницу будто сдавили ремнем. Луна осветила его бледное лицо. Мальчику вспомнились слова песни:       «Иди, Луна, холодный камень,       Не ждали ныне мы гостей.       Я вырву сердце у Луны,       Чтобы завладеть её душой,       Я стану Волчьею Луною       На грани ночи и весны.»       — Я разорву тебя на девяносто девять ран, — бормотал Ганс себе под нос. — Я отплачу тебе за луны полные сполна…       Эту песню он когда-то слышал из уст Хлои. Ему всегда казалось, что мама знает наизусть все песни мира. Ну, тысячу и одну уж точно. У неё был прекрасный голос, и она часто пела их ему. Или всё же… не ему?       Ганс закрыл глаза и в памяти всплыл образ. Хлоя, сидящая у камина на диване в гостиной и её негромкий мелодичный голос:       — И вновь смыкаются холмы. И я, наверное, больна. И я, наверное, Луна — Царица Воздуха и Тьмы.       Она пела с закрытыми глазами, а он сидел рядом и восхищённо вслушивался. Хлоя погружалась в свою песню с головой и без остатка, очевидно, полностью забывая о реальности, потому что, закончив и взглянув на Ганса, она сказала рассеянно:       — О, ты здесь. Привет.       — Привет, мама, — пробормотал Ганс, лежащий на кровати. — Как ты там, на луне?       В открытое окно залетел ветер, растрепал его каштановые волосы, с прикроватной тумбочки что-то упало с глухим звуком. Мальчик скосил глаза вниз: на деревянном полу лежал какой-то стеклянный пузырёк с этикеткой, чуть откатившись в сторону от кровати. Он не смог прочитать, что написано на этикетке, но решил, что это какое-то лекарство. А раз ветер так легко сдул эту баночку, стало быть, она пустая, ну, или почти пустая.       «А что если?» — промелькнула мысль у Ганса в голове. Он вытащил руку из-под тонкого одеяла, протянул её так, чтобы ладонь оказалась точно над пузырьком и прошептал:       — Ну, давай, лети… баночка.       Ничего не произошло. Мальчик пролежал в этой дурацкой позе с вытянутой рукой, наверно, минут пять, но пузырёк так и не сдвинулся с места. Может, летящая книжка ему привиделась? А телефон?       Зато по истечении этих пяти минут голова стала болеть сильнее, а Ганс почувствовал себя хуже, будто бы он только что не спал, а разгружал вагоны с углём. Всё тело налилось тягучей неприятной истомой, такой же безотрадной, как и весь этот длинный день. Мальчик с трудом перевернулся обратно на спину, издав тихий стон, потяжелевшие веки тут же опустились, и в палате послышалось тихое болезненное дыхание — Ганс снова уснул…       Следующее пробуждение далось ему легче. Кто-то задёрнул шторы, и яркий дневной свет остался в уличном воздухе, не потревожив больного. Гансу не хотелось просыпаться, он взглянул на палату из-под чуть прикрытых век, а затем сомкнул их снова. Пусть весь этот серый мир подождёт, пусть все думают, что он спит. Нет, даже не так. Пусть все думают, что он умер. Гансу неожиданно понравилась эта мысль, он усмехнулся одними уголками губ. Отец, наверное, и не против, чтобы он куда-то исчез, он ведь только мешает ему пить в своё удовольствие.       Голова почти перестала болеть, только лёгкое головокружение тревожило подсознание. Послышался негромкий скрип двери: кто-то как можно тише старался зайти в комнату. В мозгу всё же блеснуло любопытство, и Ганс открыл глаза. На пороге стоял Магнус Шульц. Его можно было легко спутать с отцом, если бы не его вечные чёрные перчатки на руках. «У дяди с отцом одна мрачная тайна на двоих», — подумал мальчик и медленно моргнул, показывая, что видит его.       Магнус спешно подошел к кровати, и Ганс заметил у него под левым глазом довольно внушительный синяк.       — О, я разбудил тебя? — спросил старший вкрадчивым голосом.       Гансу всегда нравился голос дяди, хоть он и слышал его не так уж часто. Спокойный и негромкий, этот голос всегда внушал какое-то приятное доверительное чувство. У отца голос был совсем не такой. Наоборот: Ральф Шульц почти всегда разговаривал резким, до дрожи холодным тоном, из которого то и дело выбивались стальные нотки. И почему именно он был отцом Ганса, а не Магнус? Почему мама когда-то полюбила именно его?       Ганс всмотрелся в дядино лицо: высокий лоб со спадающими на него пепельного оттенка волосами, проницательные серые глаза, белёсые густые брови, тонкие губы и ястребиный нос — внешностью они с братом были почти что идентичны, разве что у отца глаза иногда светились стальными нехорошими искорками.       Картину портил багровый, но уже начинающий лиловеть, синяк. Магнус подтащил ногой стоящий в стороне стул, сел на него и внимательно рассмотрел племянника. Так как ответа на первый вопрос от младшего не последовало, он спросил дальше:       — Как самочувствие?       Ганс только мотнул головой. Ему нечего было ответить. Самочувствие — никак. Вернее, как у того пустого пузырька, который, возможно, всё ещё валялся под кроватью. Магнус вздохнул и сцепил руки в замок. Потом сказал:       — Я понял, что это ты звонил и молчал в трубку, и подумал, что Ральф что-то… в общем, что-то сделал с тобой или собирается сделать. Но когда я приехал, похоже, что всё уже закончилось, да?       Ганс смотрел на дядю мутноватыми карими глазами и молчал. Он знал, что Магнуса трудно разозлить, в отличие от отца, он буквально являл собою само спокойствие. Мальчик наконец разлепил пересохшие губы и спросил тихо:       — Что с твоим лицом?       — Ах, это… — Магнус осторожно дотронулся двумя пальцами до синяка и поморщился. — Мы с Ральфом… с твоим отцом решали некоторые вопросы.       От его интонации Гансу почему-то захотелось смеяться, но ни один мускул его лица не шевельнулся. Нет, наверное, он больше никогда не будет смеяться. Магнус убрал руку от лица и спросил:       — Ты наверно, хочешь знать, где твой отец?       Он не хотел этого знать, но кивнул.       — Я заставил его остаться в доме и… отоспаться. Надеюсь, он выполнил мою просьбу, а не пошёл… куда-то. Не буду осуждать тебя, если назовёшь его каким-нибудь плохим словом. Жаль, что я так плохо знаю собственного брата.       — Почему? — спросил Ганс.       — Так вышло, что нас разлучили на довольно долгое время, — Магнус о чем-то подумал. — Я видел Ральфа, когда ему было около шести, а потом сразу восемнадцатилетним юношей. Да и то ненадолго.       Ганс опустил взгляд.       — Что случилось с твоими руками? — задал очередной вопрос.       — Обгорели в пожаре, — почти равнодушно ответил Магнус и усмехнулся, чуть вытянув вперёд руки в перчатках. — Попробуй угадать, какие пальцы ненастоящие?       Мальчик недоумённо посмотрел на него, но ничего не сказал. Дядя махнул рукой.       — Ладно, прости, это такая себе шутка. Ральф не рассказывал тебе об этом?       Ганс помотал головой. Дядя тут же осёкся.       — Ну да, конечно, не рассказывал. Для него это оказалось гораздо большим потрясением, чем для меня, даже при том, что… — он взглянул на свои руки. — Он тогда спрятался в сундуке и мне пришлось его вытаскивать.       — У моего брата горящие руки? — с вопросительной интонацией произнес мальчик.       — О, ты и это слышал? — голос Магнуса показался ему удивлённо-усталым.       В памяти Ганса вспыхнуло короткое воспоминание. Очевидно, после того, как к ним домой приехал Магнус и зашёл в кабинет, Ганс ещё не до конца потерял связь с реальностью, не до конца погрузился в тот странный сон с живыми статуями. Он смутно видит отца, лежащего у стены, боязливо поджимающего под себя ноги, видит его руки, обхватывающие голову, слышит его внезапно испуганный, дрожащий, такой не свойственный ему голос:       — У моего брата горящие руки, у моего брата горящие руки…       Он неистово повторяет это, как какое-то заклинание, какую-то мантру. Да, именно. Мантру. Мантру безумия. Гансу еще подумалось, что отец лежит в позе, с помощью которой можно как раз легко поместиться в сундуке, будучи ребенком. К Ральфу Шульцу подходит такой же смутный силуэт старшего брата и трясет за плечо:       — Нет огня, Ральф, здесь нет огня и мои руки в порядке. Смотри.       Неясное воспоминание будто перематывается немного вперед и вот уже отец стоит на ногах и с силой ударяет брата кулаком в лицо. Тот отходит на пару шагов назад, на несколько секунд закрывает руками лицо, а затем, как-то извернувшись, плечом толкает Ральфа к стене, прижимая за плечи ладонями.       — А-ну, спокойно! — кричит он.       Между ними завязывается потасовка, их голоса что-то кричат и галдят, но сливаются в единый шум, а затем Ганс слышит свой собственный слабый голос:       — Прекратите… пожалуйста…       Значит, он все это время был в сознании, но… спал? Запоминал события, и при этом видел сон.       Братья разом застывают на месте, а затем Магнус хватает Ральфа за плечо и силой выталкивает за порог комнаты, а сам склоняется к лежащему на полу мальчику…       — Ганс! Ты чего?       Голос Магнуса разом вернул его в реальность. То воспоминание, хоть и смутное, плотно затягивало его в неизвестность. Схватившись за обеспокоенный голос Магнуса, как за спасательный круг, Ганс «вынырнул» в реальность и сфокусировал взгляд карих глаз на дяде. Тот даже успел протянуть к нему руку.       — Ты меня так не пугай, — сказал Магнус. — Мне показалось, что твой правый глаз… почернел. На пару секунд.       — Я… я не знаю…       Ганс повернул голову и посмотрел на занавешенное окно. Магнус сказал:       — Они обещали выписать тебя через пару дней. Слушай… я хотел спросить, ты хочешь домой, к отцу? Пока я был у вас дома, я там насмотрелся на то, во что он превратился.       — Дом? Или отец? — спросил Ганс машинально.       — Оба.       Мальчику вдруг пришла в голову странная мысль о том, что дом и есть его отец. Они будто бы олицетворяли друг друга. Вместе расцвели и вместе угасли, а теперь вот, тлеют. Ганс вздохнул и облизал пересохшие губы. Магнус тут же опомнился, поняв «намек».       — Ох, Ганс, я принесу тебе воды, хорошо?..

***

      Рука Магнуса легла Гансу на плечо. Они стояли у стен больницы и ждали Ральфа Шульца, который должен был забрать сына на своей машине. По небу плыли тучи, похоже, вот-вот должен был пойти летний дождь. Ганс обернулся и вопросительно посмотрел на дядю.       — Ты уверен, что хочешь домой, Ганс?       — Да, дядя Магнус, — тихо ответил он, кивнув.       Как бы это ни было странно, но что-то тянуло его домой. Да, там отец, который «чувствует себя плохо» вот уже почти полтора года. Но было что-то еще. Странные книги в кабинетном шкафу, мамино пианино, которое после её смерти так и не убрали, её платок и та тень, что привела его в кабинет. Кто же она и чего добивалась? Может, это она бросила в отца книгу, а затем позвонила Магнусу? Да нет, не было её там в этот момент. Ганс сделал это сам. Но как?       Он удивленно воззрился на свои белые ладони. Магнус потрепал его по волосам, но мальчик инстинктивно отшатнулся. Лицо дяди погрустнело.       — Извини, — сказал он.       Из-за поворота показалась чёрная машина отца. Она остановилась у больничной ограды, водительская дверь хлопнула. Ганс молча смотрел как высокая грузная фигура отца приближается к ним. Ральф Шульц выглядел намного лучше, чем когда они виделись в последний раз, по крайней мере, его одежда была чистой, а волосы причёсанными. Звук шаркающих шагов сливался с шелестом листьев клёна, что рос у здания больницы.       Ганс стоял смирно, всматриваясь в идущего, и вдруг ему показалось, что глаза отца сверкнули красным, а лицо превратилось в страшную черепоподобную маску. Прямо как во сне, прямо как у статуи Кайю. Белки глаз почернели, а красные радужки ушли куда-то в глубину этих чёрных провалов глазниц. Волосы Ральфа Шульца также почернели, немного удлинились и спутались на голове непослушными кудрями. Он улыбнулся, и улыбка напоминала оскал. Ганс в ужасе опустил свой взгляд ниже: в руках отца сиял громадных размеров меч. Красные рунические символы переливались на нём, широкое лезвие переходило в толстую рукоять в виде двух переплетённых между собой змей. Сейчас, вот сейчас этот… Кайю замахнется и ударит бедного Ганса по голове, прямо как в том жутковатом сне. Мальчик судорожно согнулся, будто его пнули в живот и обхватил голову руками.       — Не надо! — закричал он в ужасе.       В небе сверкнула молния, и эффект общего ужаса добавил оглушительный раскат грома. Ганс закричал, зажимая уши ладонями и зажмурив глаза так сильно, что в темноте за веками пробежали какие-то белые искры.       Его кто-то подхватил за плечи и усадил на ступени. Сверху послышались два голоса, и мальчик рискнул убрать руки от ушей и поднять голову. Братья Шульцы сидели от него по обе стороны: отец слева, а дядя справа. Ганс с тревогой взглянул на отца, но лицо того было совершенно нормальным: усталые серые глаза обеспокоенно осматривали сына, над левой бровью виднелся телесного цвета пластырь: так вот куда угодила книга. Магнус вдруг ткнул ему в руку стакан с водой (и где он его только взял).       — Пей! — послышался приказной голос отца.       Ганс повиновался, стекло стакана стукнуло о зубы, холодная вода полилась в горло и будто бы растеклась по грудной клетке, охлаждая всё ещё колотящееся от напряжения сердце. Мальчик тяжело задышал, рука отца на пару секунд легла на его лоб (он решил, что это был отец, так как не почувствовал гладкой поверхности перчатки).       — Да ты весь горишь. Магнус, что ты с ним сделал? Ты же сказал, что он в порядке.       — Я в порядке, — сказал мальчик.       Дядя забрал у него стакан и куда-то отошел.       — Точно? — спросил Ральф Шульц.       Нет, Ганс не был в порядке, но объяснить, что не так, не мог. Отец подхватил его за локоть, рывком поднимая на ноги, и повел к машине, видимо, не желая больше общаться с братом. Мальчик брел по больничному двору, как-то механически переставляя ноги, его мысли блуждали где-то очень далеко.       Он сел на сиденье, отец захлопнул дверцу, машина тронулась с места. Ганс прижался лбом к холодному стеклу, с обратной стороны которого уже стали медленно стекать капли дождя. Улица по ту сторону превратилась в размытое пятно. Отец молчал, всматриваясь в дорогу, дворники скрипели на лобовом стекле, автомобиль слегка потряхивало на ухабистой дороге.       Ганс видел собственное отражение в размытых силуэтах окна. На миг ему показалось, что правый глаз снова засверкал чёрным, но нет — всего лишь показалось. У Ганса были карие глаза — глаза матери. У него были каштановые, чуть волнистые волосы — как у матери. Острый прямой нос — как у матери. Лицо ещё не потеряло детскую округлость, хоть и сказывалось полуторагодовалое «поедание чего попало, когда попало». Когда Ральф Шульц смотрел в глаза сына, ему всегда казалось, что он смотрит в глаза Хлое, и от этого становилось только хуже и больнее.       Негромкий шум мотора разрезал голос отца, внезапно для разнообразия не резкий и без привычных стальных ноток в голосе:       — Ганс, я хотел поговорить.       Мальчик почувствовал, что машина остановилась. Отец не повернул к нему голову, продолжая смотреть прямо перед собой на лобовое стекло, постепенно заполняющееся мутными каплями. Его руки беспокойно скребли гладкую поверхность руля. Ганс уже понял, что он сейчас скажет.       — Прости меня, — как-то сдавленно произнес он.       — За что? — спросил мальчик непробиваемым тоном.       Он все равно не простит Ральфа Шульца, ведь это он убил маму. Не собственноручно, но именно из-за него она тогда ушла. Карий глаз Ганса отразился в зеркальце заднего вида, и ему показалось, что у отца дернулись плечи.       — За то, что… я совершенно забыл о тебе, сынок, — продолжил старший всё таким же тихим смущённым голосом. — Да и вообще… сильно я тебя ударил?       — Нормально, — Ганс дотронулся двумя пальцами до пластыря-повязки на носу.       Тут он заметил, что отец наконец повернулся к нему лицом, которое выражало какую-то странную эмоцию — нечто среднее между мольбой и печалью. Мальчику стало почему-то совестно.       — Я прощаю тебя… наверное, — сказал он тихо.       Ганс соврал. Или всё же это не до конца было вранье, он пока не решил. Отец внимательно изучал его, будто надеялся увидеть позади себя на сиденье не собственного сына, а кого-то другого. Слова явно давались ему очень тяжело и через невероятные усилия.       — Я постараюсь больше не прикасаться к бутылке, Ганс. Не знаю, что на меня нашло. Просто… Хлоя и все это… скучаешь по маме?       — Да, — просто ответил тот.       И тут мальчик заметил странную перемену в лице Ральфа Шульца: оно стало не просто печальным, а каким-то совсем скорбным, словно его обладатель носил под сердцем страшную тайну. Ганс склонил голову и решил перевести тему:       — Пап, а ты когда-нибудь сидел на плече у Джиноры?       — Что? — отец нахмурился.       — Я имею в виду статую, которая на площади, — поспешно объяснил мальчик. — Ты когда-нибудь сидел на ее плече?       Ральф Шульц вдруг улыбнулся.       — Да, было такое. Твоя мама уболтала меня забраться туда ночью, посмотреть на звезды. Это она тебе рассказала?       — Да, — соврал Ганс снова. Не мог же он сказать, что ему это приснилось. — А как вы туда попали?       — Там, если сильно изловчиться, можно забраться наверх по ее плащу. Видел бы ты, как Хлоя карабкалась, как настоящий скалолаз. Но ты так никогда не делай, понял? Мы были двумя идиотами, одно неверное движение — и кто-то из нас превратился бы в лепешку.       — И сколько вам было лет?       — Хлое девятнадцать, а мне… — он что-то посчитал в уме. — Около двадцати пяти. А что?       — Значит, разница в шесть лет… — задумчиво произнес Ганс.       — Это много? — усмехнулся отец.       — Нет, нормально.       Они вышли из машины и зашли под козырёк дома, прячась от дождя. Ганс уже хотел повернуть дверную ручку, как вдруг заметил, что отец протягивает к нему обе руки. На его лице снова было то странное умоляющее выражение. Мальчик сделал к нему несколько шагов, и они обнялись. Младший почувствовал странный запах, исходящий от отцовского плаща. Какой-то маслянисто-металлический. Запах пороха. Отец во что-то стрелял? Или в кого-то? Пальцы Ральфа Шульца пригладили ему волосы.       — Прости меня, Ганс, — снова сказал он.       Похоже, сказать извинение в лицо ему не хватит смелости, либо не даст гордость. Но Гансу того и не нужно. Ему стало бы только горше на душе от созерцания этого страдальческого выражения лица. Вдруг он и правда простит отца? Что такое — простить? Такое простое слово, и такое сложное значение.       Ганс отлип от Ральфа Шульца, и они, наконец, зашли в полутемную прихожую. Откуда-то из мрака столовой к ним выскочила невысокая женщина с завязанными тугим пучком волосами. По её чёрному платью и переднику мальчик тут же догадался, что это какая-то служанка. Неужели отец решил привести дом в порядок?       — Господин Шульц, вы уже вернулись.       Женщина помогла отцу снять плащ. «Видела бы ты его пару дней назад, не назвала бы господином», — подумал Ганс. Он заметил, что при взаимодействии со служанкой у отца на лице появилось какое-то неприятное снисходительное выражение. Мальчик знал: Ральф Шульц ненавидит людей. Или, по крайней мере, относится к ним с явной неприязнью. Но служанка, если и разглядела это в его лице, то не подала виду. В конце концов, он платил ей в том числе и за ее «равнодушие» к подобным вещам.       — Ты одна? — спросил Ральф Шульц.       — Да, остальные уже закончили.       — Хорошо. Это мой сын — Ганс. Я говорил тебе о нем.       Отец чуть подтолкнул Ганса вперед. Того не особо напрягло появление нового человека: слуги бывали у них дома и раньше, пока мама не погибла, и отец их всех не разогнал.       — Добрый день, господин Ганс, — служанка сделала реверанс. — Меня зовут Берта. Надеюсь, мы с вами подружимся, — она перевела взгляд на отца. — Обед на столе, господин Шульц, — её светло-карие глаза вновь посмотрели на мальчика.       Тот приподнял бровь и сказал немного вальяжно:       — Можешь называть меня просто Ганс. Ты что-то трогала в моей комнате?       — Нет, но там убиралась другая прислуга. Вас что-то не устраивает, Ганс?       — Нет, пока нет.       Он прошел мимо нее к двери своей комнаты. Хотелось посмотреть, что они там наворотили, пока его не было… сколько? Три-четыре дня, что он проболтался в больнице под надзором врачей и дяди Магнуса, пока угрозу сотрясения не опровергли.       — Ганс, ты не голоден? — это был голос отца. Он явно пытался загладить вину.       — Я хочу поесть у себя, — буркнул мальчик.       — Как пожелаете, — ответила Берта, а отец покачал головой.       Ганс вошел в комнату и прикрыл дверь почти до конца, а затем прижался к стене спиной и стал подсматривать за ними сквозь щель. Ему хотелось знать, о чём они будут говорить. И результат «прослушки» его не разочаровал.       — Берта, ты помнишь, зачем ты здесь?       — Да, господин Шульц. Я должна найти с вашим сыном общий язык. Я так поняла, он… своеобразный товарищ?       — Он нормальный, — в голосе отца ясно чувствовалось раздражение. — В последнее время многие вещи в этом доме изменились, это повлияло на мальчика. Я хочу, чтобы ты помогла ему, для начала хотя бы разговори его. Думаю, ты поймёшь, что не так. Берта кивнула и снова скрылась за дверями столовой.       Ганс вздохнул и медленно сполз по стене на пол. Взгляд скользнул по убранной комнате. Пока его не было, кто-то успел перестелить кровать, убрать все бумажки со стола, почистить зеркало и смести везде пыль. Да, они постарались на славу. Его блокнот всё ещё лежал на столе, никто его не тронул. Ганс рассмотрел своё отражение в зеркале: «чёрного глаза» больше не было, зато были грязные засаленные волосы. Он давно не мыл голову. В больнице его только переодели.       Шаркающие шаги наверху указывали на то, что отец снова бродит по коридору. Мальчик прикрыл руками уши и пробормотал себе под нос: «Сядь, ну сядь же, не смей сюда идти…»       Внезапно в дверь постучали, Ганс вздрогнул. С той стороны раздался голос Берты:       — Ганс, я принесла вам поесть, можно войти?       Ему не хотелось отвечать, но он представил, как Берта стоит за дверью с тяжелым подносом в руках. Он совсем не слышал, как она подошла: очевидно, «незаметность» входила в её обязанности. В любом случае мальчик не чувствовал себя негодяем настолько, чтобы заставлять эту женщину ждать с тяжестью в руках.       — Можно, — глухо ответил он, повернув голову к двери, вдоль стены которой и сидел.       Дверь открылась, Берта вошла и некоторое время искала Ганса глазами. Он сидел прямо за её спиной и некоторое время молча наблюдал за ней мутными глазами из-под полуприкрытых век. Новой служанке на вид было лет 30-35, почти как маме в день смерти. Но если отец решил, что Берта сможет заменить ему мать, он ошибается. Страшно ошибается.       Приятный запах бульона наполнил комнату, и Гансу пришлось признать, что он очень голоден.       — Я тут, — сказал он тихо.       Берта повернулась и как-то сочувственно посмотрела на него. «О, ну давай, пожалей, погладь меня по головке», — Ганс с трудом сдержал себя, чтобы не скривиться, как отец.       — Вот вы где.       Она поставила поднос на стол и бесшумно подошла к нему.       — Вам плохо? — спросила она вкрадчиво, посмотрев на его нос. — Помочь подняться?       Ребра все еще болели, Ганс невольно задумался, что Берта, скорее всего, будет помогать ему менять повязку вечером. Будет прикасаться к нему. Он сощурил глаза.       — Я сам могу встать, — сказал он твердо.       Упершись руками в стену, он медленно встал на ноги, тупая боль на миг сдавила поясницу, и мальчик глухо застонал. Берта дотронулась до его плеча, но он вдруг грубовато оттолкнул ее руку и сверкнул глазами.       — Не трогай меня… Берта.       — Мне всё равно придется менять вам повязку сегодня, Ганс. Ваш отец сказал…       — Да плевать мне, что он сказал. Я… я пойду помою руки.       С этими словами он быстро зашагал из комнаты, не оборачиваясь, чтобы Берта не успела ему ничего ответить. Он не хотел обижать её, правда, не хотел. Просто хотел, чтобы его оставили в покое.       Включив в ванной комнате свет, он подошел к раковине, повернул кран. Шум воды заполнил комнатку и заглушил шаркающие шаги отца наверху. Ганс закрыл дверь, подумав, что это со стороны выглядит так, как будто он решил вскрыть себе вены. Нет, этого они от него не дождутся, вначале он должен всё узнать об отце. Вернувшись к раковине, мальчик подставил ладони под холодную воду и умыл лицо, а затем взглянул на себя в зеркало. Капли стекали по тёмным бровям и подбородку, попадая на рубашку. Ганс протянул руку и открыл шкафчик, который скрывался за зеркальцем. Судя по всему, и здесь почти все убрали, по крайней мере, мамины мази для лица куда-то исчезли. Отец основательно избавлялся от следов её присутствия. Хотел что-то скрыть или просто не мог вынести воспоминаний?       Тут Ганс обратил внимание на маленькую баночку с таблетками. По какому-то внутреннему наитию он взял ее и заметил, что поверх печатных букв на этикетке кто-то написал вручную: «Пси-блокатор. Применять только в крайнем случае!» Это был точно не почерк отца, но чей же? Мальчик помнил, что баночка стояла тут и раньше, просто он не обращал на нее внимания.       Он поставил ее на место, закрыл дверцу и застыл от неожиданности: на него из зеркала смотрела… мама, её правый глаз блестел чёрным. Откуда-то донеслись громкие вопли.       — Что это такое?       Отражение матери схватилось за голову.       — За что? Зачем ты делаешь это со мной? Что я тебе сделала?       Она вдруг положила одну ладонь на стекло, будто собиралась вытолкнуть зеркало изнутри и схватить Ганса за горло. Тот отшатнулся. Вода все еще шумела в кране.       — Я не заслужила этого, слышишь! Ничего из этого! Я… я не могу…       Ладонь проехалась по стеклу с неприятным скрипом. Ганс не шевелился. Он понимал, что это какой-то глюк, что что-то не так, что матери в зеркале быть не может и не должно. Хотелось провалиться под землю от ужаса. С кем она говорила? С ним? С отцом? С кем-то другим?       До Ганса вдруг дошла одна странная вещь: это воспоминание. Вернее, он по какой-то пока что неизвестной причине видит, скорее, даже участвует в воспоминаниях собственной матери. И тот сон со статуями был воспоминанием, судя по словам отца, хотя часть с красноглазым Кайю он не понял. Если это воспоминание, то мама разговаривала с отцом.       Ганс медленно моргнул, и отражение сменилось на его собственное. Правый глаз был чёрным, но тут же неспешно и как-то секторально окрасился обратно в тёмно-карий, а белок вернулся в нормальное состояние. Ганс потёр глаза. Он никак не мог понять, что происходит. Он сошёл с ума? Глаз становится чёрным только в зеркалах? Хотя нет, отец ведь тоже видел его, только вот он был пьян, помнит ли он это? Может, спросить у него? Ганс тут же отогнал от себя эту мысль. Нельзя ничего рассказывать отцу. Мало ли что он подумает.       Мальчик снова заглянул в зеркало, но больше ничего странного не происходило. Он выключил воду, и в этот момент из коридора послышался голос Берты:       — Ганс, с вами там все в порядке?       — Да! Да, я в порядке, просто… я сейчас выйду.       Ганс действительно почти сразу вышел в коридор. Берта протянула к нему руки, но, видимо вспомнив реплику про «не трогай», опустила их. Мальчик молча прошёл мимо неё в свою комнату и сел за стол. Кажется, Берта что-то сказала о том, что будет на кухне. С обедом он управился быстро и наконец подтянул к себе за угол блокнот. Вернее, Ганс только называл это блокнотом: по сути это была просто большая тетрадь, постепенно заполняющаяся его рисунками, хотя множество последних страниц были изрисованы круглыми узорами.       Ганс любил рисовать, ещё с самого детства. Одно из его первых воспоминаний было связано с рисованием. Ему было, наверное, года два-три, он помнил чьи-то чёрные ботинки, красный ковёр и большую белую картонку. Помнил, как кто-то рассыпал рядом с ним кучу длинных разноцветных палочек — карандашей. Этот же кто-то громко, но по-доброму рассмеялся, затем присел рядом. Кажется, это всё-таки был отец. Или Магнус? Они так похожи, особенно в этом мутном воспоминании. Этот кто-то взял один карандаш и провёл им по картонке, оставляя синий след, затем протянул карандаш Гансу.       — Папа! — слышен громкий требовательный голос маленького Ганса.       Сидящий рядом потрепал его по голове. И тут настоящий Ганс остановился и задумался: раньше это воспоминание не было таким чётким. Вернее, оно обрывалось где-то на синей линии на картонке. А сейчас он почему-то вспомнил больше. Чуть удивившись происходящему, мальчик закрыл глаза и попытался вспомнить дальше. И действительно, воспоминание продвинулось чуть дальше.       — Я не твой папа, малыш, прости. Я твой дядя. Можешь это сказать? Дя-дя?       Значит, чёрные ботинки всё же принадлежали Магнусу. Эта мысль почему-то странно греет сердце: дядя Магнус первым вручил ему карандаш. Маленький Ганс провел им по картонке, послышался жутковатый детский смех.       — Твой папа скоро придет, — сказал голос. — Он помогает твоей маме, Ганс, но он скоро вернётся. Нарисуй мне домик… знаешь, как рисуют домик?       Рука Магнуса потянулась к другому карандашу, но маленький Ганс вдруг выдал:       — Не мешай мне!       Очевидно, Магнус не совсем понял, осмысленна ли для Ганса эта фраза или он просто где-то её услышал и теперь повторил. Хотя от кого он мог её услышать, как не от отца? Или от матери?       Эта мысль так поразила старшего Ганса, что вырвала его из воспоминания. Нет, быть такого не может. Мама была… она была чистой и прекрасной, как она могла уродиться в таком мерзком мире, выйти замуж за такого человека, как Ральф Шульц. Мама была самой красивой женщиной в мире и пела прекрасные песни. А отец… с ним все сложнее. Ганс снова закрыл глаза и погрузился в другое воспоминание…

***

      Маленький Ганс сидел на кресле в кабинете отца и держал в руках большую книжку с картинками. Сам Ральф Шульц сидел за столом напротив и что-то чертил на огромном холсте.       Кабинет отца всегда казался маленькому Гансу самым интересным местом в доме. В первую очередь потому, что здесь отец пребывал чаще всего. В остальном доме бегали служанки, иногда там ходила привидением мама, которой он очень радовался, но которая почти не участвовала в его жизни.       — Ганс, читай, хватит рассматривать картинки.       Голос отца вывел мальчика из размышлений. Ему не хотелось читать, а отец заставлял его это делать каждый день: готовил к школе. Уже этой осенью он должен был туда пойти.       Ганс опустил глаза на текст и неспешно прочитал:       — Снежная Королева больше не ждёт. У неё давным-давно появились новые интересные игрушки ― горячие сердца, испуганно трепещущие в ледяном ларце, куда ещё не заглянула ни одна человеческая душа, — он поднял глаза. — Что значит «в ларце», папа?       — В ящике, — не глядя на сына, ответил тот.       Ганс вздохнул и положил книжку на стол.       — Я не хочу читать, — сказал он тихо.       — Ганс, не выделывайся. Читай давай.       — Не хочу. Что ты делаешь, папа?       Мальчик встал с кресла, обошел стол и попытался взобраться Ральфу Шульцу на колени. Тот убрал руки со стола и устало вздохнул.       — Моя логика не рассчитана на детей, — пробормотал он, пока младший устраивался поудобнее.       Ганс поднял голову и посмотрел на отца снизу вверх.       — Дяденьки, что сюда приходили вчера, назвали тебя Стальноглазым Дьяволом.       — Вот как, — без особого энтузиазма ответил он.       — Почему? — спросил мальчик. — Ты сделал что-то плохое?       — Э-э-э… да. Ну, по меркам людей, наверно, плохое. Но это было, чтобы ты и мама были счастливы.       — Мама не счастлива, — покачал головой Ганс. — Она опять ушла гулять куда-то.       — Вот же ж…       — Пап, не ругайся. Зато мама всегда возвращается веселой.       — Да уж… а знаешь, что? Пойдем и мы погуляем? Я покажу тебе одно красивое место.       — Ага! — глаза Ганса загорелись веселыми огоньками.       Тяжелая рука отца потрепала его по волосам.       — Иди, найди свою куртку.       Отец в тот день, как ни странно, повёл его в пещеру. Хотя по поводу красоты не обманул: почти все её своды оказались покрыты какими-то ярко-фиолетовыми люминесцентными узорами и кристаллами.       Пещера находилась на возвышении, в отдалении от города в таком месте, где её достаточно трудно было заметить. Ральф Шульц посадил Ганса на плечи, чтобы пронести через неровную каменистую дорожку. Руки мальчика покоились у него на голове, а сам отец придерживал сына за ноги.       На Ляйден уже спустились сумерки, когда они подошли к пещере. Ральф Шульц опустил Ганса на землю, тот было побежал к пещере, но старший схватил его за руку.       — А-ну спокойно, пойдем вместе. Там довольно глубокая пещера, убежишь далеко — потеряешься.       — Ты уже бывал здесь?       — Да. Даже несколько раз. Хотя в первый очень и очень давно. Тогда ещё там не было этой люминесценции.       — Люмини… чего?       — Ну, свечения. Хотя раньше они, вроде, так не светились.       — Смотри! Кристаллы!       Ганс выпустил руку отца и подскочил к одному из светящихся фиолетовых камней, торчащих из тёмной поверхности пещерной стены.       — Ух ты!       Он ткнул кристалл пальцем. Отец подошёл, и мальчик восхищенно посмотрел на него.       — Красивый. А там ещё!       Ганс не услышал, как Ральф Шульц пробормотал себе под нос:       — Кто же знал, что действия Психа породят такую красоту…       Они прошли по проходу дальше. Кристаллы сопровождали их, блестели и переливались в темноте и светились так ярко, что Ральф Шульц даже на время выключил фонарь. Ганс бегал от одного фиолетового огонька к другому. Иногда попадались и синие.       — А можно мне один? — он подскочил к отцу. — Ты можешь отломать один, пап?       — О, ну давай.       Ральф Шульц схватил рукой один из длинных торчащих камней и чуть дернул его вбок. Кристалл с хрустом отвалился. Ганс схватил его и стал рассматривать.       — Красивый… — пробормотал он. — Похоже на леденец.       — Только не ешь его. Зубы сломаешь.       — Там на стене надписи! — вдруг воскликнул мальчик.       — Какие надписи?       Ганс побежал вперед, а Ральф Шульц направился за ним, стараясь не потерять сына из виду. Проход вывел их в соседний и, видимо, последний зал пещеры, с огромным подземным озером, освещаемым сверху из отверстия в потолке. Своды этого зала также украшали мириады светящихся точек и кристаллов. Мальчик подбежал к одной из стен и стал читать угольную надпись среди фиолетовых кристаллов:       — 25 октября. Ляйден пал. Меня зовут Джинора Мэй Бъёрк, и позавчера мне исполнилось 17 лет. Я сумела сбежать и спрятаться в этой пещере, но, думаю, скоро они найдут меня.       Ганс повернулся к Ральфу Шульцу:       — Пап, это та Джинора, что на площади? Это она написала?       — Думаю, да. Ну-ка читай дальше.       Мальчик снова взглянул на стену, не заметив, как изменилось лицо отца, став каким-то радостно-недоуменным. Он продолжил разбирать надписи, которые занимали приличную часть стены. Похоже, Джинора думала, что умрёт, и очень хотела, чтобы кто-то знал, что с ней произошло:       — 29 октября. Они не нашли меня или не искали. Что случилось с мамой и братом? Страшно, хочется есть. 30 октября. Удалось пробраться в Ляйден. Они еще не увезли пленных. 4 ноября. Холодно. Видела странного мужчину в чёрном и с мечом, который сидел вдалеке от пещеры, но ушёл, когда мы встретились взглядами. 6 ноября. Повредила ногу, пока убегала из Ляйдена. Видела брата, он защищал маму от этих ублюдков. Почему так? Ненавижу людей. 8 ноября. Мне нужно вызволить их, нужно что-то придумать, пока их не угнали или не убили. Нога болит, а тот странный мужчина снова сидит там. Мне страшно. 10 ноября. Теперь мечник сидит там всё время. Может, спросить, чего ему надо? Или сразу пустить стрелу меж глаз? 11 ноября. Сегодня придется снова пойти в Ляйден. Надеюсь, эта вылазка не станет последней. Мечник сидит на камнях неподалеку и точит свой меч…       Надписи закончились. Ганс нахмурился.       — А дальше что было?       — Не знаю, сынок, — пожал плечами Ральф Шульц. — Почему я раньше не замечал этих надписей…

***

      Стук в дверь вывел Ганса из размышлений. Он уже несколько часов сидел за столом и выводил в своём блокноте круговые узоры. Чем-то они напоминали те, что были в пещере, чем-то — те, что были на мамином платке. Узоры крутились и переливались в воображении мальчика, казалось, они сейчас вырвутся за пределы страниц блокнота и поползут по столешнице. Узоры были до безобразия «правильными», идеальными, и Ганс механически рисовал их каждый раз, как о чем-то задумывался, даже по нескольку раз проводя карандашом по одним и тем же линиям. Он мог заниматься этим сутки напролёт, что и делал почти всё прошедшее со смерти матери время.       Мальчик оторвался от своего занятия. Похоже, Берта снова пришла. Так и было. Служанка подошла к нему, и Ганс заметил в её руках какой-то белый пакет.       — Я пришла заменить вам повязку, — сказала она. — Вы заняты?       Он помотал головой.       — Хорошо, — она мельком взглянула на его узоры. — Тогда сядьте на кровать, пожалуйста.       Ганс молча повиновался, также молча стащил с себя рубашку, обнажая довольно широкую повязку, обхватывающую его плечи и стягивающую грудную клетку. Он дёрнулся, когда Берта прикоснулась к его руке. Она укоризненно покачала головой.       — Не бойтесь, я буду очень аккуратна.       Ганс некоторое время молчал, Берта сняла с него старую повязку, под которой оказался внушительных размеров синяк синевато-багрового цвета. Мальчик спросил мрачно:       — Берта, ты знаешь, от чего у меня трещина в ребре?       — Ваш отец сказал, что вы упали с лестницы.       «Ну да, как же…», — пронеслось в голове у Ганса. Но служанка вдруг продолжила:       — Хотя я полагаю, что это не так… Надеюсь, ваш отец сожалеет о том, что сделал.       Гансу захотелось крикнуть что-то вроде «Это не ваше дело!», но потом он подумал, что сам навел служанку на эту мысль, и решил перевести тему:       — Ты знаешь, во сколько лет умерла Джинора?       — Э-э-э… кажется, ей было около тридцати. Вас что-то беспокоит, Ганс?       — Нет, я… ты закончила, да?       Берта кивнула, и он натянул рубашку обратно. В комнате воцарилась давящая тишина. Гансу почему-то стало неловко, и он отвернулся к окну. Хотелось, чтобы служанка ушла, а второй раз за день грубить ей было как-то нехорошо. Нет, Ганс не такой, как отец, он не станет её прогонять при первой возможности. Может, она сама уйдет.       Но Берта сказала учтивым голосом:       — Вы рисуете очень красивые узоры.       — Угу.       Она обвела взглядом комнату.       — Мои коллеги тут прибирались, но я видела, как всё выглядело до этого. Мне… мне жаль, что с вашей матерью произошла такая трагедия.       Ганс нахмурил брови.       — Ты вроде как служанка, — сказал он спокойно. — Мне казалось, служанкам не разрешается говорить на такие темы с хозяевами.       — Ваш отец хочет, чтобы вы хотя бы немного вернулись в своё прежнее состояние, — стала пояснять Берта. — И он поручил это дело мне.       — Эх, какая ты бесхитростная, — он махнул рукой.       — А вы хотели, чтобы я попыталась вас обмануть? — спросила она удивленно.       Ганс повернул к ней голову. Берта и правда была очень похожа на Хлою: тёмно-каштановые волосы, карие глаза, похожая «лёгкая» фигура, возраст и рост одинаковые. «Хоть бы отец на ней не женился, — подумал мальчик. — Я ему точно этого никогда не прощу».       — Берта, ты знаешь, почему отец нанял именно тебя?       — Нет, я в любом случае буду исполнять свои обязанности. Вас что-то не устраивает?       — Да нет, все нормально, — он немного подумал, но решил все же добавить ядовитым тоном: — Ты внешне похожа на мою мать, — он сузил глаза. — Но ты — не она, и никогда ей не будешь.       Берта, казалось, ничуть не обиделась.       — Я видела фотографию госпожи Шульц у вашего отца в кабинете, возможно, я и вправду похожа на неё, но господин Шульц четко обозначил мои рабочие обязанности и свое отношение ко мне, если вас это беспокоит.       — Что? — её слова немного выбили мальчика из колеи.       — Ну, вас ведь это волнует, не так ли? — её голос показался ему печальным. — Ваш отец нанял меня для вас, а не для себя. Судя по его виду, его не особенно интересуют женщины, — она вдруг усмехнулась. — Да и люди вообще. Кроме вас, очевидно.       — Как… как ты это поняла?       Она пожала плечами.       — Это заметно. Я пробыла в этом доме уже несколько дней и немного пообщалась с вашим отцом. Знаю, что не вправе говорить такое, но ваш отец тяжёлый человек.       «Втирается в доверие», — подумал Ганс. Его вдруг охватила вспышка злобы. Как какая-то дрянная служанка может лезть в его дом, в его душу… Но Берта сказала:       — Я… я, наверное, пойду посмотрю, как там ужин. Если что, вы всегда можете меня позвать.       Ганс ничего не ответил, только проводил её тяжелым взглядом и, как только дверь за служанкой закрылась, он защелкнул её на замок.       Чуть позже, ближе к ночи, Ганс «столкнулся» с отцом в гостиной. Ральф Шульц сидел у камина, положив ноги на журнальный столик, читал газету и курил длинную коричневую сигару с неприятным запахом.       И либо отец был волшебником, либо у него были глаза на затылке, но он услышал шаги Ганса, подозвал его к себе и усадил на диван рядом.       — Как тебе эта… — он словно забыл имя. — Берта?       Ганс лишь пожал плечами и спросил:       — А тебе?       — Никак. Служанка как служанка.       — Зачем ты её нанял? — спросил мальчик внезапно как-то напористее, чем обычно.       — Потому что могу, — непробиваемым тоном ответил отец. — Она тебе не нравится?       — Не знаю… — рассеянно пробормотал Ганс.       Некоторое время они молчали, глядя на потрескивающий огонь в камине. Даже летом ночи в Ляйдене удивляли своей холодной погодой. Ральф Шульц вдруг сказал:       — Я нанял её, чтобы она тебя в человеческий вид хоть немного привела.       — Кто бы говорил…       — Я извинился, — тихо сказал отец.       — А ты думаешь, твои извинения вылечат мне ребро? — внезапно рассвирепел мальчик. — Или, может, воскресят маму?       — Ты не смеешь даже…       Отец вдруг повернул к нему голову, в его серых глазах блеснули стальные искорки, а рука взметнулась вверх. Ганс инстинктивно закрыл голову руками, но удара не последовало: Ральф Шульц в каком-то немом изумлении посмотрел на свою руку, будто видел её впервые, но затем лишь сжал пальцы в кулак и опустил руку вниз, как-то прижав её к бедру.       Ганс скользнул взглядом по газете, которую читал отец. Опять что-то про Амбору и пожары. Кругом пожары. Мальчик дернул старшего за рукав:       — Зачем они сжигают лес?       — Потому что амборцы слишком сильно выделывались, — ледяным тоном ответил Ральф Шульц. — Взрыв в поезде, где ехала Хлоя — это их работа.       — Да… — Ганс о чем-то подумал, но потом поднял на отца взгляд. — Ну, и что? Они же не всей толпой своего народа этот взрыв устраивали. И вообще… обычные люди таким не занимаются.       — Ганс, все сложнее, чем ты думаешь. Это называется назидание. Один такт мы сожжём, все остальные больше и вякнуть не посмеют.       — Но там же люди! — не унимался мальчик. — Как ты и я.       — Нет, Ганс. Они не такие, как мы. Они… другие. Со всеми этими их верованиями в Лесных Духов… б-р-р…       — Уж лучше Лесные Духи, чем этот… жуткий Кайю, — пробормотал Ганс себе под нос. — Что это вообще за всеобщее обожание таких странных личностей, как символы Войны. Тебе никогда не казалось это странным, пап?       Ральф Шульц оторвался от газеты и посмотрел на сына странным взглядом.       — Кайю вообще пропал почти 150 лет назад, — сказал он тихо. — Чего ты о нём вспомнил?       У Ганса перед глазами промелькнула статуя Кайю из сна, с красными глазами, замахивающаяся на него мечом, и он сказал уверенно:       — Не знаю, куда этот ваш Кайю подевался, но пусть никогда оттуда не возвращается, ему явно никто не будет рад…